Вперед вышла пожилая монахиня в грязном переднике поверх белой одежды. Охранники что-то сказали ей по-голландски, она всмотрелась в Эммануэля, щелкнув языком, и жестом показала Мэри, чтобы та шла за ней.
Они прошли несколько комнат, и в каждой из них Мэри увидела около тридцати или сорока взрослых пациентов, лежавших на циновках, но ее провели в дальнюю комнату, где были только маленькие дети со своими мамами.
Показав, где лежат свободные циновки, тазы для мытья и ведра, монахиня ушла. Мэри никто не объяснил, где брать воду, придет ли врач и где раздают еду.
Мэри положила две циновки в углу, уложила Эммануэля и посадила Шарлотту рядом с ним, велев ей не двигаться. Потом взяла ведро и знаками спросила у находившейся рядом с ней женщины, где можно взять воды.
Когда наступила ночь, Мэри легла рядом с детьми. Она принесла воды из колодца, который находился возле больницы, чтобы смыть с них всю грязь после корабля, и нашла закопченную кухню, где ежедневно раздавали еду, состоящую из одного риса. Все остальное можно было либо купить у местной женщины устрашающего вида, либо принести из города.
Вдруг Мэри услышала знакомые звуки, перекрывавшие даже стоны и крики умирающих. Это были крысы, сновавшие по ком нате. Она обняла Шарлотту и Эммануэля, прикрыв их. Прежде чем ее, падающую от усталости, сморил сон, Мэри успела подумать: где пациенты достают еду и воду, если у них нет друзей и родственников, и приходит ли хоть изредка в больницу врач!
В последующие несколько дней Мэри получила ответы на свои вопросы, наблюдая за другими матерями и общаясь с ними при помощи жестов. Врач действительно иногда приходил, но осматривал только тех, у кого были деньги, чтобы заплатить. Горстка голландских монахинь делала все, что в их силах, но, учитывая огромное количество больных, это было все равно что пытаться вычерпать озеро наперстком.
Мэри стало ясно, что это скорее изолятор, чем больница. Больных посылали сюда, чтобы избежать распространения инфекции, Люди снаружи госпиталя не были больны, они страдали от ран, и им часто приходилось ждать около недели, прежде чем кто-нибудь приходил осмотреть их. Большинство обитателей больницы зачастую умирали раньше, так и не дождавшись врачебного осмотра, и выздоравливали очень немногие. Матери поддерживали детскую комнату в относительной чистоте, но палаты для взрослых представляли собой ужасное зрелище: на грубых деревянных полах рвота и экскременты, стены забрызганы кровью и гноем. На плач, крики и бред пациентов никто не обращал внимания.
На третий день Мэри продала свое розовое платье и купила суп и молоко для Эммануэля и немного мяса и овощей к рису для себя и Шарлотты. Она подумала о том, чтобы сбежать, поскольку было довольно просто выскользнуть и смешаться с толпой. Но она не могла заставить себя вынести Эммануэля на палящее солнце: здесь, по крайней мере, прохладнее, чем на улице, и достаточное количество воды. Она должна была сделать его последние дни как можно легче.
Тяжелее всего Мэри было находиться в изоляции. Здесь проживало так же много людей разных национальностей, как и в Купанге, но пока что она не встретила ни одного, говорившего по-английски. Ей не к кому было обратиться за помощью. Казалось, смерть ребенка никого здесь не волновала, и даже ангельская внешность Эммануэля не вызывала сочувствия. Мэри обмывала его водой, чтобы сбить жар, заворачивала его в одеяла, когда его била дрожь, по каплям поила его водой, но он слабел с каждым днем.
Она отчаянно хотела с кем-нибудь поделиться своим беспокойством. Мэри с ужасом подумала о том, что станет с Шарлоттой, если она сама подхватит лихорадку. Кроме того, здесь не очень подходящее место для здорового ребенка: ежедневно взору Шарлотты представали зрелища, от которых бледнел даже взрослый. Было несправедливо, что она проводила целый день в окружении безнадежно больных детей. Во многом здесь ей было хуже, чем на корабле: там хотя бы мужчины рассказывали ей истории и пели.
Иногда Мэри казалось, что она сойдет с ума от шума, запахов, жары и грязи. Еще она думала о том, что будет делать, когда кончатся деньги, вырученные от продажи ее розового платья. Все, что она могла, — это винить Уилла и клясться себе, что когда она выйдет отсюда, то убьет его.