Затем Хоукинс продолжал объяснять, что, пока у заключенного есть деньги или что-то, что можно продать, он может купить более чистое и более безопасное место и получить дополнительные преимущества, которые они здесь уже обнаружили. Веселье в тюремном дворе являлось тому подтверждением: люди, которых они видели, либо были обеспеченными, либо имели богатых и влиятельных друзей. Но когда деньги кончались, это означало прямую дорогу обратно.
Хоукинс упомянул разбойника с большой дороги, которому доставили сюда его собственную кровать с пуховой периной. Каждое утро ему приносили ведро с горячей водой, чтобы помыться, его рубашку забирали в прачечную, подавали обеды с дорогим вином, а по вечерам его навещала любовница. Его в конце концов повесили, но, как отметил Хоукинс, взятками тоже не все можно решить.
— Кто-нибудь из вас знаком с кем-нибудь в Лондоне? — спросила Мэри пораженных мужчин. Никто из них даже представления не имел, кем может быть этот таинственный благодетель.
— Я когда-то знал пару богачей, — ответил Джеймс. — Но они даже кружки эля мне не купили бы, не говоря уже о приличной камере.
— А может, это кто-то, кто пожалел нас, прочитав статью в «Кроникл»? — предположил Сэм.
— Наверняка так и есть, — сказал Билл, задумчиво поглаживая бороду. — Когда я был еще мальчишкой, в Беркшире убили одного типа. У него осталась жена и пятеро детей, и, когда люди услышали об этой истории, вдове стали посылать деньги.
— Вполне возможно. Но кто рассказал о нас в газете? — спросил Джеймс с недоуменным видом. — Этот номер вышел четыре или пять дней назад. Как они могли прослышать об этой истории?
— Наверное, кто-то рассказал ее, когда корабль стоял в Портсмуте, — предположил Сэм, и его лицо расплылось в широкой улыбке. — Капитан Эдвардс тогда сошел на берег, и, возможно, он сообщил о нас властям. А еще с корабля сошла масса людей, любой из них мог сообщить о нас газетчикам.
И вдруг до Мэри дошло, что рассказать мог только Ваткин Тенч. Капитан Эдвардс не сочувствовал ни им, ни мятежникам, которых поймали, поэтому любая информация от него представила бы их в черном цвете. А что касалось остальных офицеров, высадившихся в Портсмуте, их отчет не был бы таким подробным.
А еще Тенчу наверняка было известно о коррупции в тюрьмах еще со времени его службы на «Дюнкирке», и он знал, что предпринять, чтобы устроить им камеру в Ньюгейте.
Мэри тут же решила ничего не говорить остальным. Она была немного удивлена, что они не подумали о Тенче, но, с другой стороны, никто из них не знал его так близко, как она. Если бы Мэри рассказала им сейчас о своих мыслях, это только вызвало бы лишние вопросы, на которые ей не хотелось отвечать. Кроме того, если Тенч сделал это тайно, он не хотел, чтобы об этом кому-нибудь стало известно, иначе это поставило бы под угрозу его карьеру. Лучше, если они будут считать, что это какой-то благонамеренный незнакомец.
— Судьба снова улыбается нам, — радостно фыркнул Джеймс, не заметив, что Мэри не сказала ни слова. — Может быть, если деньги будут поступать и дальше, мы в конце концов, как и этот разбойник с большой дороги, будем спать на пуховых перинах.
«Храни тебя Бог, Ваткин», — подумала Мэри, и ей пришлось отвернуться от остальных, чтобы они не заметили слез благодарности в ее глазах.
В последующие дни в их камере было много посетителей. Некоторые хотели услышать только об их побеге, а большинство сами ожидали высылки и хотели знать, что их ждет.
Мэри чувствовала себя немного виноватой за то, что брала деньги с этих людей. Достаточно плохо было уже то, что их ждала разлука с близкими, и ей не хотелось увеличивать их страдания рассказами о кошмарном треугольнике для порки, о голоде и о непрекращающейся жаре. Но, как сказал Джеймс, для них было лучше потратить немного денег и подготовиться, узнав, что их ждет, чем пропить их, и Мэри решила, что он прав.
В первый раз, когда им разрешили выйти на тюремный двор, у Мэри возникло впечатление, что она попала на вечеринку для избранных. Люди приветствовали их с искренним теплом, предлагали выпивку из пивной, советы и свою дружбу. Джеймс и трое остальных мужчин с живостью принимали знаки внимания, особенно заигрывания со стороны женщин-заключенных. Но Мэри стояла в стороне.
Хотя она радовалась, что ими восхищаются, а не презирают и не жалеют их, она была еще не готова разговаривать и смеяться с чужими людьми, как бы благожелательно они к ним ни относились. Все, что Мэри хотела, — это тихо посидеть на солнышке, но этого ей не удавалось, потому что все интересовались ею.