Значит, правда.
— И, — я прищурилась, стараясь не пропустить даже малейшего движения белых ресниц, — Ваше Величество ждет, что я продолжу это… сотрудничество?
— Нет, — голос Дарьена разрезал дрожащее перетянутой струной напряжение. Он сжал мою руку и чуть подался вперед, привлекая к себе внимание короля. — Нет, брат. Играть ею я не позволю.
Странно, но мне отчего-то стало тесно в груди, словно невидимая рука потянула за льняные ленты повязок, и губы дрогнули, и глаза…
Я стиснула зубы, чтобы прогнать это странное, неправильное, опасное чувство, а оно разрасталось во мне, выстреливало солнечными побегами, заполняло пустоту, о которой я давно позабыла. И согревало. Не опаляло страстью, как просыпавшиеся от поцелуев огненные змеи, но дарило тепло и спокойствие, как большой очаг в главном зале Чаячьего крыла или вино с пряностями, которое мы пили зимними вечерами в Сан-Мишель.
— Мне кажется, — голос Его Величества вернул моим мыслям столь необходимую в настоящий момент ясность, — пока это… сотрудничество было весьма плодотворным. Для всех. Поэтому я не совсем понимаю твое негодование.
Они смотрели друг на друга несколько вдохов, после чего Дарьен откинулся на голубой шелк обивки с узором из переплетающихся морских змеев, и решительно сказал:
— Никакого шантажа.
— Видишь ли, брат, — король встретился со мной взглядом, — когда интересы исполнителя и заказчика совпадают, в этом нет нужды.
Ты пожалеешь, если с ним что-то случится, — прочла я в его глазах.
И кивнула, соглашаясь.
Карету с королевским гербом пропустили невозбранно. Блеснули бронзовые пластины на створках Благословенных ворот, и вот уже копыта белых, точно вересковый цвет, упряжных застучали по цветущим улицам предместья Сан-Сюр. Отличное местечко с благопристойными постоялыми дворами, чистенькими храмами, на папертях которых просили милостыню такие же чистенькие нищие, и особняками, утопавшими в садах и майской зелени, — в Старом городе для таких домов попросту не было места. Местный квартальный не только содержал крепкую дружину, но и ежемесячно заносил Толстому Йенсору щедрую мзду, а потому ночами щедро освещенные проспекты и улицы Сан-Сюр были не опаснее монастырской галереи.
Охотничьи же угодья подданных короля теней начинались за границей предместья, на многолюдной в этот час площади Справедливости, которую мы, впрочем, миновали невозможно быстро. Кому взбредет в голову вешаться, выпрашивая подачку, на карету, сопровождаемую десятком королевских гвардейцев? Горожане теснились, срывали шляпы, кланялись и возвращались к своим делам. Скупить подешевле привядшие за день овощи, обсудить последние новости, похвастаться нарядом, поглазеть на висельников, наконец. Жители Кериниса — все, даже то, что обитали в ветхих домишках предместья Бертен — были преисполнены чувства собственной значимости. Словно близость Цитадели делала их всех неизмеримо выше остальных.
Мы миновали обитель святой Юнонии и примыкавший к ней приют Благочестивых жен, курируемый знатнейшими из адельфи столицы. Я слышала, лучше было загреметь в общую камеру Шатли, чем за украшенные лепниной белые стены. Проехали Старые ворота, что когда-то звались новыми, улицау Крепостного рва и следом за ней еще несколько, названий которых я не знала. Простительно, в конце концов, с момента последней переписи, улиц в Керинисе насчитывалось не менее пяти сотен.
У ограды обители святого Ива карета остановилась.
— Алана, — взгляд Его Величества был спокоен. Почти. Спорю на жемчуга наставницы, он предпочел бы отправить в бой лишь меня, а Дарьена запереть в Цитадели. — Надеюсь, скоро увидеть вас при дворе.
— Непременно, Ваше Величество.
В конце концов, на его месте, я поступила бы так же.
Король кивнул и стукнул в дверцу, которую немедленно открыли.
Не прощаясь и не оборачиваясь, я спрыгнула на истертые камни мостовой, отошла к монастырской стене и успела надеть шляпу и подаренные Эльгой перчатки, когда из экипажа появился Дарьен. Хлопнула дверца, дрогнули золотые кисти занавесок и спустя несколько ударов сердца на узкой улочке не было ни кареты, ни верховых. Только я и Дарьен.
Он забросил на плечо дорожную сумку, поморщившись, водрузил на голову шляпу, украшенную блестящим петушиным пером, хлопнул по поясу с одиноким кинжалом в одобренные «Эдиктом об оружии» две ладони длиной и, совершенно не глядя под ноги, подошел ко мне.
— Куда теперь? — спросил он с улыбкой, от которой болезненно сжалось сердце.