— Госпожа отослали его к энну Экле. За пирожными.
Госпожа?
Я приподняла бровь, Жак закатил глаза, а бедняжка Ножента облизнула губы и так отчаянно крутанула метелку, что одно из перьев так и осталось в побелевших пальцах.
— Ясно, — устало выдохнул Жак. — Я провожу посетителей, а ты, Ножента, ступай. И скажи госпоже, что мэтр Ардо задержится.
— Н-но, госпожа велели…
— Что еще?
— К-карточку… Спрашивать.
Скажи она, что из вод Полулунного вышла процессия нагих дев, и с полного одобрения Верховного Прелата, процессия эта проследовала по улицам города, я удивилась бы меньше. Но я представила себе. Не процессию, конечно, а карточку. Мою. Стрейджена. Толстого Йенсора или любого из мира, в дела которого посторонних посвящать не принято.
И похоже, в рыжую голову Жака пришла та же идея. Побледнел он во всяком случае знатно, в цвет лучшего кайсанского фарфора.
— Святого Ива ради, Ножента… Поди прочь, и чтоб я больше не видел тебя у двери!
Девица исчезла из коридора быстрее кошелька, срезанного у подвыпившего вельможи. Жак прочистил горло.
— Это…
— Ничего, — я покачала головой. — Мы можем войти?
— Да! Да, разумеется.
Он проводил нас в приемную, уже пустую в этот час и, поправляя шейный платок, сказал:
— Я прошу прощения за это досадное недоразумение. Позвольте заверить, для мэтра Ардо конфиденциальность клиента священна, как плащ святого Ива.
И смотрел он, объяснимо, на Дарьена.
— Не сомневаюсь, — серьезно ответил тот, и плечи Жака, до этого жесткие, точно доска, дрогнули расслабляясь.
— Я доложу мэтру о вас.
— Не надо, — я стянула перчатку, — думаю, мэтр не съест меня, если зайду без объявления. Тем более у тебя здесь посетитель…
Мужчины посмотрели друг на друга.
— А там дверь, в которую могут постучать. Кстати, давно у вас тут… Так?
— Третий месяц, — поморщился Жак.
И махнул в сторону тяжелой двери.
Хвала Интруние, тлетворное влияние незримой и незнакомой мне госпожи, чувствовавшей себя вправе отправлять клерков мэтра за пирожными, не затронуло святая святых этого дома — кабинет. Не знаю, что я ожидала найти за темным дубом, укрепленным широкими полосами холодного железа. Изящный диванчик с обивкой небесно-голубого шелка? Вышитые салфеточки поверх кожаных переплетов? Выводок фарфоровых кошек над камином?
— Явилась? — мэтр Ардо вынырнул из-за стопок бумаг, что придавали его столу сходство с архитектурным макетом замка. Эклектичного, с разновысокими и не слишком ровными башнями.
— Добрый вечер, мэтр. Рада видеть вас в добром…
— Да, да, да, — он встал, обошел, не потревожив, бумажную крепость — чудо при его корпулентном сложении. — Бросай уже эти свои реверансы. И улыбочки тоже. Я теперь женатый человек.
Мэтр был одет в неизменный черный кафтан несколько старомодного кроя, черные же штаны и мягкую пятиугольную шапочку — отличительный знак его гильдии. Шапочка эта, пусть и изготовленная в отличие от остальной одежды из наилучшего бархата, тоже была черной. И если мэтр Роше походил на ученого грача, то мэтр Ардо — на поднятого охотничьей сворой вепря.
— Мои искренние поздравление, мэтр. Вам и вашей досточтимой супруге. Пусть Всеотец продлит ваши годы, святая Юстиния благословит союз потомством, а святая Интруна дарует здоровье телесное. Знай я заранее о столь радостном событии, непременно захватила бы подарок.
И карточку!
А ведь не расскажешь никому… Жаль.
Пока я рассыпалась в славословиях, мэтр копался в сундуке, доверху забитом бумагами.
— Ага! — победоносно воскликнул он, потрясая кожаной тубой. — Вот он, твой контрактец. Старина Роше приписал, чтоб я, обращался с ним в высшей степени аккуратно. Учить он меня будет, старый сыч! Что ты там бухтела?
— Поздравления, — мило улыбнулась я.
И тубу приняла. По привычке убедилась в целостности печатей и, подхватив со стола нож для бумаг с тяжелой костяной рукоятью, вскрыла одну за другой.
— Поздравления в кошель не положишь, — проворчал мэтр Ардо. — И на хлеб не намажешь. Ну, чего застыла? Твоя бумага?
— Да, — я свернула контракт. — Благодарю. Я хотела бы увидеться с уважаемым дядюшкой, Гермий сохрани его удачу.
Мэтр Ардо огласил кабинет звуком, сочетавшим в себе одновременно скептическое хмыканье и выражение любопытства. Нельзя сказать, что Толстый Йенсор питал ко мне или любой другой особе моего пола теплые чувства — старая и банальная до оскомины история великой страсти и не менее грандиозного разочарования. Но вот золото… Золото он любил. Именно это, а еще их общие дела со Стрейдженом, чья тень последние восемь лет стояла и за моей спиной, давало мне надежду: мое предложение Йенсор выслушает. И заказчика, если дело будет верным, сдаст.