— Новости из Сан-Мишель?
Я ответила загадочной улыбкой.
— Хорошие?
Хорошие новости подразумевали неплохую прибыль, а пирожные, особенно если речь идет о шедеврах энна Экле, удовольствие не из дешевых.
— Раз уж вы вспомнили о моем любимом дядюшке…
Родни у меня за последние годы набралось — не счесть.
— … не согласитесь ли переслать ему короткую записку.
Мэтр Ардо прищурился, поскреб подбородок, неожиданно гладкий — похоже, таинственная энна Ардо бород не любила — и, вспомнив прописную истину о печалях, коими чреваты многие знания, лишь буркнул:
— Передам.
— Благодарю. Я остановлюсь в «Королеве роз» и буду очень признательна, если дядюшка сможет принять меня как можно скорее. И поверьте, мэтр, — мой голос был тих, а взгляд проникновенен, — эту признательность вы сможете положить в кошелек.
И тут, как в дешевой пьесе, кто-то постучал в дверь.
— Я занят! — рявкнул мэтр Ардо. И поспешно указав на маленький столик с писчими принадлежностями, за которым иногда располагался Жак, бросил:
— Давай, строчи.
В нескольких обыденных для чужих взглядов строках, я сказала Стрейджену, что здорова и обстоятельства исключительно личные задержат меня в столице. На несколько месяцев, но, возможно, и дольше.
Я отдала запечатанное послание мэтру Ардо, а тот сунул его в один из ящиков стола. Полагаю, нижний, который я в свое время и по личной просьбе мэтра так и не смогла вскрыть. Да, никто не совершенен. Главное, понять это до того, как самонадеянность тебя убьет.
Толстый Йенсор ответил быстро. Очень. На следующий же день. И прислал за мной карету. Днем. Но еще больше я удивилась, когда экипаж остановился не у ветшающего храма Мучеников Эфесских, не в доках, не у «Хромой вороны», где Йенсор имел обыкновение принимать посетителей, а у белого, как меренга, особняка на одной из чистеньких улочек предместья Сан-Сюр. Смуглый гигант в традиционном исмаэльском халате проводил меня в напоенную солнцем гостиную, слишком плотно набитую позолоченной мебелью, картинами и безделушками, чтобы служить образцом безупречного вкуса.
Вот только, как я убедилась вскоре, ни богатая обстановка, ни щегольский кафтан из золотой парчи, щедро усыпанный золотыми же пуговицами, не превратил теневого короля Кериниса в короля. Теперь то у меня была возможность сравнить.
— Хазать будешь? — спросил Йенсор, даже не пытаясь прикрыть зевок пухлой ладонью.
Я улыбнулась.
— Благодарю, я уже обедала.
— Тогда это, — он махнул лакею, который, готова поспорить, еще недавно залезал в окна таких вот особняков, — вина и к нему еще пожрать че-нить. Стоять! Поклон где? Где поклон, шкет? Во-о-от! А терь дыбай отсюда.
Исчез парнишка быстро. Предварительно развернувшись к хозяину спиной…
Впрочем, нежелание держать в доме посторонние уши, я могла понять.
— Учи их, шлифуй, — с тяжелым вздохом Йенсор развалился на тонконогом диванчике, — а все тщетно.
— Очень красивый дом, — я опустилась в кресло напротив.
— Еще б ему не быть красивым за такие-то бабки.
Йенсор достал из рукава батистовый платок с россыпью жирных пятен, отер проклюнувшуюся лысину, мясистый нос и неожиданно тонкие губы под напомаженной полоской рыжих усов.
— Ну? Чего хотела?
— У меня предложение, — я улыбнулась, глядя в зеленые, как недозрелые желуди, глаза теневого короля Кериниса. — Выгодное предложение. На тысячу золотых.
Глава 30
Вдовствующая королева Гизельда смотрела в окно. Там, за мозаикой цветного стекла, пойманного железной сетью переплета, медленно умирала ночь. Сегодня королева проснулась рано, раньше обычного. Она умылась водой из серебряной чаши, в которой плавали красные, точно кровь, лепестки роз. Розы, любимые, истинно королевские цветы, были везде: на тяжелых исмаэльских коврах, дамасте обивки, бархатных подушках и пологе балдахина. И те же розы только из золота и эмали, цвели на корсажах дам, что сейчас священнодействовали вокруг королевы. Они смягчали сухую, словно опавшие листья, кожу ее рук драгоценными маслами, расчесывали и укладывали волосы, пряча за сложным плетением, золотом лент и накладных локонов, уродливую седину. Покрывали лицо тончайшим слоем баснословно дорогой жемчужной пудры, подводили губы и брови…
Подумать только когда-то она считала, что украшая себя, женщина роняет честь и подвергает опасности душу. Как наивна она была.