Знает?
Он знает?!
Нет.
Нет, какой вздор! Он не может знать. Не может. Потому что об этом не рассказал бы ни де Рош, ни Окли, никто из тех слабаков, к чьей помощи она вынуждена была прибегнуть. Эту тайну она доверила только…
— … но Графиня Шеваз арестована.
Шарлотта?!
Золотые лепестки впились в ладони.
Но Шарлотта? Зачем? А может, все же…
Нет! Он просто знает, как она ценит Шарлотту, а значит это еще одна попытка поглумится, сделать ей больно.
С первого вздоха он только и делает, что причиняет ей боль.
… Ваше Величество, Ваше Величество, вам нельзя вставать. Вы слишком слабы, доктор не велел. Ваше Величество, вернитесь! Ваше Величество не смотрите! Ваше…
— Как и Ожье Люссак.
Кто?
Королева нахмурилась, пытаясь вспомнить, но за этим именем не было ничего. Ни гнева, ни презрения, ни гулкой тоски.
…Гизельда, послушай.
— Нет! Это ты! Ты виноват! Твой блуд! Всеотец наказал нас… Мой мальчик…
— Гизельда, это, это наш сын.
— Нет!
Нет. Ее сын другой. У него золотые волосы и синие глаза. Он здоровый и сильный. О нем не говорят украдкой, шепотом, совершая знак Всеотца, когда думают, что она не видит.
Вино было горьким, как ее память, и холодным, как голос за спиной.
— Юноша, которому адельфи Шарлотта ссужала деньги на покрытие карточных долгов. Он должен был помочь избавиться от одной ее, а точнее, вашей… Проблемы.
На миг, слишком короткий для кого-либо, кроме нее, он замешкался. И последнее сказанное им слово вышло резким. Почти гневным.
Значит, все-таки знает… Знает что бастард мертв.
Это ведь справедливо. Это ведь только справедливо, что сын этой девки, даже с его темными волосами так отвратительно похожий на Хартвейга, больше не напомнит о ее дорогом потерянном мальчике.
А Шарлотта…
— Графиня настаивала, что это была ее идея.
Шарлотты ей будет не хватать…
— Знаете, матушка…
Его голос стал ближе. Тише. И еще более безжизненным, хотя она не думала что такое возможно.
— … я заставил бы вас проглотить эту тысячу золотых. Монету за монетой…
Он не посмеет! Не посмеет!
Даже такой, как он не посмеет…
— …Но Дарьен жив, и только поэтому вы еще дышите.
— Жив?! — слова сорвались с губ против воли.
Королева вздрогнула и все же повернулась. Заставила себя посмотреть в лицо того, кто всю свою жизнь незаслуженно называл ее матушкой. И это отталкивающе в своей белизне лицо было спокойно.
Слишком спокойно.
— Нет, — сказала королева, — он мертв. Ты просто не хочешь верить. Надеешься, что вернется, как вернулся после тех двенадцати лет. Но не в этот раз, — она прикрыла глаза, чтобы в полной мере насладиться сладостью этих слов. — Нет, не в этот раз. Он больше никогда не…
— Дарьен вернулся ночью.
Нет!
— Ты лжешь!
Он лжет.
— Я не лгу, матушка, и до конца дня, ваши фрейлины подтвердят это. Но если требуется, чтобы Дарьен нанес вам визит…
Кубок в руках королевы дрогнул.
— Нет!
Нет… Нет…
— Как пожелаете.
Он подошел еще на шаг, и королева едва удержалась, чтоб не отпрянуть.
— Но я усвоил урок, матушка, — он прикрыл веки с белыми иголками ресниц и на миг зажмурился так, словно и вправду мог испытывать боль. — И намерен продемонстрировать вам, насколько хорошо я его усвоил. Ночью я приказал подготовить покои в Девичьей башне. Вы отправитесь туда немедленно.
Что?!
— … Я запрещаю вам покидать башню, писать и получать письма, равно как и принимать у себя кого-либо, кроме вашего духовника.
— Ты не посмеешь!
— Те же правила будут распространяться на дам, которые решат последовать за вами.
— Не посмеешь! Я никогда не соглашусь на это!
— Мне нет никакого дела до вашего согласия, — он смотрел на нее своими отвратительно светлыми глазами. И сейчас в них не было ничего. Даже ненависти. — Как и до того, пойдете вы сами, или вас потащат к Девичьей башне силой. Вам решать, какой вас запомнит двор… Ваше Величество.
Он поклонился, развернулся и пошел к двери. И не остановился, не обернулся. Даже когда она позвала его по имени.
«Книга пяти колец» в отвратительном переводе кастальского монаха Игнасио Айолы была открыта на главе «Шлепающее парирование». Дарьен хмыкнул, поднял раскрытый том и опустил на стоящий рядом с диваном маленький столик: к залитому воском подсвечнику, пустому бокалу и ножу. Алана спала, уронив голову на плечо. Ее волосы мягкой волной стекали по серой шерсти мужского камзола, а лицо, впервые за прошедшие пять дней, было действительно спокойным — за жизнь и здоровье Дарьена она волновались куда больше, чем он сам. Впрочем как и Хильдерик, который, судя по его виду, так и просидел за рабочим столом с самого приезда из Шасселя.