Я встала, когда Эльга закончила. Под громкие и совершенно заслуженные апплодисменты она опустилась на позолоченный пуф рядом с королем, а на сцену поднялась адельфи Анна. За ней — адельфи Атанаис… И даже баронесса Руан исполнила — вполне пристойно — старую южную песню. Оплакивая потерянных в море, она то прижимала руки к, пожалуй, чересчур смелому декольте, то протягивала их к зрителям… Точнее — до чего ж целеустремленная женщина — к Дарьену.
Нужно ли говорить, что это усилило мою без того цветущую раздражительность?
Свечи прогорели наполовину, когда распорядитель торжеств объявил первый танец. Королевское кресло перенесли на сцену, Эльга приняла руку брата и гордая встала впереди собирающихся пар.
— Хочешь, я тебя умыкну?
Дарьен подкрался незаметно. Почти.
— Не понимаю, что заставило вашу светлость подумать о таком, — ответила я тихо не поворачивая головы.
Во-первых, чтобы не выдать наше знакомство, а во-вторых, мне действительно было интересно понаблюдать за танцующими. Ведь Его Величество, очевидно, желая, чтобы подданные смогли размять затекшие от долгого стояния ноги, решил начать с вольты.
— Иногда ты смотрела на них, как на свою вышивку, — в тихом голосе Дарьена дрожал смех.
Конечно, сейчас он знал меня лучше, чем кто-либо, но даже это не оправдание.
Соберись, Алана. Нужно держать лицо.
— Так что, сбежим? — невесомое прикосновения к ребру ладони отозвалось теплой волной.
Я наслаждалась им три спасительных вздоха, после чего отняла руку и, чуть повернув голову, улыбнулась самым краешком губ.
— Нельзя. Ее Высочество ждет обещанного вами танца.
Дарьен вздохнул.
— Точнее, трех, если мне не изменяет память.
— Не знаю, что не меня нашло, — тихо проворчал он.
— Мы все радеем о нуждах государства.
Ответом стала едва различимая, но наверняка неприличная фраза на языке Рассветных островов.
А мне хотелось сбежать. Подальше от суеты, музыки, дрожащего пламени свечей, тяжелого флера ароматов и взглядов, что рыболовными крючками застревали под кожей. Но я стояла. Держала маленькую сумочку — несколько шелковых платков, флакончик нюхательных солей — и роскошный веер. А чуть позже и бокал Ее Высочества — не ждать же, когда мимо пройдет слуга. Это оправдывало присутствие в благородном обществе особы столь незначительной. Меня.
— Теперь вы похожи на гувернантку, — небрежно бросил маркиз, увлекая Эльгу круг танцующих.
Сегодня его сиятельство был в голубом, и волосы его свободно лежали на плечах, как, впрочем, у всех собравшихся в зале мужчин. Кроме Дарьена. И короля.
— Ты ведь скажешь, — Дарьен появился на второй фигуре гальярда, — если он будет тебе… докучать.
И не было нужды уточнять имя этого докучателя.
— Если будет, — шепнула я так, чтобы слышал только Дарьен, — я начну от его имени посвящать кансоны виконтессе Кабо.
— Кому?
Я чуть повернула голову.
— Слева у окна, розовое платье, розовые перья, турмалины…
— Это баронесса Даглар, — прошептал Дарьен.
— Во втором браке, а сейчас она виконтесса Кабо. Вдовствующая. И, говорят, присматривает себе четвертого мужа…
— Но ей же лет сто!
— Всего лишь семьдесят.
— И она в розовом…
— Оттенок пыльной розы особенно моден в этом сезоне.
— Ненавижу розовый.
— Розовый — цвет надежды.
— Кстати, о надежде. Давай сбежим?
— Потому что следующий танец ваш?
— Нет, потому что ты красивая, когда что-то замышляешь, и я вечность тебя не целовал.
И святая Интруна свидетель, как трудно было сказать ему нет.
— Умираю от жажды, — выдохнула Эльга, принимая из моих рук бокал с легким вином. — Как тебе понравилась моя вольта?
Вопрос был задан достаточно громко.
— Волшебно, Ваше Высочество! — ответил вынырнувший из толпы мужчина.
Он поклонился, скорее развязно, чем изящно, выпрямился, выпятил грудь, демонстрируя густоту золотых пуговиц, и улыбнулся по-женски пухлыми губами с подведенной точкой родинки.
Я рухнула в пропасть. Бездонную, заполненную обжигающей тьмой и запахом жасмина. Уши мои словно набили куделью, и еще одним пучком заткнули пересохшее горло. Только глаза не тронули, позволяя смотреть и видеть.
Узнавать.
Эти волосы. И нос с горбинкой. И улыбка, обнажающая пожелтевшие, но все еще крепкие зубы.
Святая Интруна…
Я попыталась вдохнуть, но воздуха не было. А руки вдруг стали тяжелыми, словно две наковальни, и никак не удавалось поднять, поднести к саднящему горлу, чтобы выдрать из него шерсть, обернувшуюся железным ежом.