А потом он посмотрел на меня.
Он на меня посмотрел.
Он…
Я бы упала, не превратись мое тело в камень. Холодный камень надгробия, на котором медленно, кровью и сукровицей проступало полустертое имя. И поросшая сорными травами земля вздрогнула, вздохнула и застонала тонко, пронзительно, как плачут над мертвыми чайки.
Я смотрела в глаза, что оказались не черными, серыми, и, страшась увидеть в них искру узнавания, не поверила, когда они скользнули по мне, будто я была пустым местом.
Неужели…
Неужели он меня…
Не узнал?
— Я уже сказала, что намерена пропустить этот танец, виконт, — дрожащий голос Эльги, а главное, внезапно сократившееся расстояние между нами, привели меня в чувство.
Я моргнула, принимая обрушившуюся высокой волной какофонию звуков и запахов.
— Не будьте так жестоки, Ваше Высочество, — он почти взял ее руку, заставляя Эльгу отшатнуться и почти вжаться в меня.
Как испуганного ребенка.
— Но я не хочу, — прошептала она.
И в широко распахнутых синих глазах мелькнул застарелый страх.
— Но Ваше Высо…
— Ваше Высочество хотела переговорить с сестрой Марией-Луизой.
Мой хриплый голос заглушил тот другой, что загонял меня в кошмарах, точно оленя-подранка.
А он… Он опять на меня посмотрел. Только на это раз в мутноватых глазах с растекшимся пятном зрачка было раздражение. Так столичные щеголи смотрят на дерьмо, испачкавшее красную подошву.
— Да! — воспрянула Эльга — Хотела.
— После танца.
Он вновь потянулся к ней, холеные, унизанные перстнями пальцы почти коснулись белого рукава, но вдруг застыл и с недоумением посмотрел на пятна красного вина. На изумрудно-зеленом с серебром дамасте кафтана они казались бурыми, словно старая кровь.
А я… Я медленно опустила руку, в которой едва заметно подрагивал бокал Эльги.
Уже пустой.
— Ты-ы-ы.
И ведь все это уже было. Этот крик и эта гримаса, и пальцы на моем запястье, вот только страха… Острого, холодного, сковывающего тело десятком железных обручей страха больше не было. Его место заняла ярость. Очищающая, словно давно погасшие огни Беллетейна, и смертоносная, как наконечник боевого копья королевы Морфан.
Он меня не узнал. Не узнал.
Забыл.
Он… Посмел…
Забыть!
В это раз ударить себя я не позволила.
— Алана!
Я моргнула, развеивая алую пелену, и с удивлением посмотрела на собственную руку: темный шелк рукава, кисть и в ней — кайсанская шпилька, острие которой упиралось в гладковыбритую, напудренную и надушенную кожу под подбородком моего обидчика.
— Что она делает?!
— Какой ужас!
— Охрана!
— Дарьен! — вопль Эльги заглушил все прочие.
А я стояла и, точно завороженная смотрела, как судорожно дергается кадык на длинной шее, представляла, как восхитительно будут смотреться на белом кружеве ярко-алые капли.
Сейчас я смогла бы его убить.
Я мечтала об этом все эти долгие восемь лет. Пыталась узнать, кем он был, человек, лишивший меня прошлого. Но мамаша Форжо умерла в тот вечер, когда наставница и Стрейджен забрали меня из ее дома, а Огонек и другие девушки сказали, клиент не был постоянным. Они обещали дать знать, если он вдруг вновь появится, но эта сволочь исчезла. Дворцовая крыса. Неудивительно, что мы не встречались.
До этого дня.
Я улыбнулась. И, наверное, улыбка моя вышла странной, потому что тонкий старушечий голос взвизгнул:
— Она обезумела!
А мне захотелось смеяться. Но я не стала — убивать его так, случайно, потому что дрогнет рука было… Бессмысленно.
Нет.
Нет, нет, нет.
Я отплачу ему той же монетой. А потом, так уж и быть, убью.
Спокойная, точно воды озера Вивиан, я отступила на шаг. Опустила руку. И почтительно склонилась перед белой фигурой короля.
Миг тишины сменился взволнованным гулом. Словами обвинений, охами, нервным трепетом вееров и оглушающе громким стуком в ушах. Потребовалось несколько мгновений пока я поняла: это стучит мое сердце.
От радости. В предвкушении.
Аккуратнее, девочка, не торопись, в деле столь тонком нет места глупому волнению. И спешке.
— Встаньте, — сказал король.
И я подчинилась.
— Виконт Дюваль утверждает, вы покушались на его жизнь.
В глазах Его Величества, кажется, мелькнуло что-то.
Интерес?
— Хильдерик, она…
Эльга шагнула вперед и замерла под внимательным взглядом брата.
— Вполне способна объяснить причину своего поведения. Не волнуйся, сестра, — сказал он почти мягко, — я буду справедлив.