Вода была прохладной. Вкусной. Я ловила ее горстями, пила шумно, совершенно позабыв о манерах. Впрочем, кому сейчас было до меня дело? Я подождала еще немного — надеялась, этого хватит, чтобы его светлость уснул, и, вернувшись к костру, его услышала размеренное дыхание. Похоже, ночевать на земле, положив под голову одну из седельных сумок и завернувшись в плащ, для него и правда не в новинку.
Действительно, неправильный какой-то герцог.
Я улыбнулась и губа приподнялась, приоткрывая ряд верхних зубов. Наставница называла такую улыбку провинциальной, как, впрочем, почти все мои манеры. И мысли. Особенно мысли.
Мир не место для наивных дурочек.
Впрочем, это мне доходчиво объяснили до нее.
Те воспоминания — плесень, трупная гниль, которую я стираю с немеющих пальцев, и иду к лошадям. В такие моменты праздность опасна. Карта и мешочки с припасами позволяют отвлечься на рутинные мысли о завтраке. Обеде, ужине, наконец. Проверить маршрут, распланировать стоянки. Размять пальцы, чтобы не утратили гибкости. И ножи проверить. Дважды.
Небо розовеет, а значит можно набирать воду. Варить крупу, сдабривая ее солью и кусочками сушеного мяса. Первый луч солнца я встречаю почти с облегчением. Мир приветствует новый день птичьими трелями и внезапным: «Надо же, еда», — за моей спиной.
Терпение — высшая добродетель, Алана.
— Доброе утро, Дарьен.
Мой голос спокоен, а улыбка благожелательна.
— Доброе утро, — зевнул его светлость.
Совершенно некуртуазно зевнул. И потянулся, приглаживая растрепанные волосы, но сна в глазах слишком мало. Быстро же он. Помешивая кашу, я наблюдала за его светлостью из-под полуопущенных век.
Пробежка к воде. Он не умывался. Черпал горстями воду и лил на голову, шею и плечи. Отфыркивался, глядя в подернутое румянцем небо. И вдруг вскочив на ноги начал… танцевать?
Хотя, нет, на танец это было мало похоже. На любой из известных мне танцев.
Шаг, который рождался плавным, скользящим, оканчивался брызгами и глубоким отпечатком ступни в прохладном песке. Руки рубили воздух, а когда его светлость замирал на несколько ударов сердца, становилось заметно, что он напряжен, как натянутый боевой лук.
Незнакомо. Необычно. Завораживающе.
А окажись сейчас перед его светлостью кто-то, ребро ладони с легкостью перебило бы горло. Понимание вспыхнуло фейерверком, и взгляд мой стал жадным.
Смогу ли я запомнить это? Повторить?
Я привстала и, прикусив губу, старалась выгравировать в памяти каждое движение. И, как всегда, в мгновения сильного напряжения, глаза мои видели больше, чем следовало. Вот, скажите на милость, зачем мне пряди, темные от воды, упавшие на высокий лоб, и другие, змейками застывшие на мощной шее. Мышцы, натягивающие кожу и ткань рубахи. И шальная искра в синих глазах — разумеется, мой далеко не вежливый интерес не остался без внимания.
— Никогда не видела ничего подобного, — сказала я, когда его светлость, вернулся к костру.
Чувствовала я себя так, словно случайно уселась на семействе ежей, но тихое восхищение в моем голосе было искренним.
— Это с Рассветных островов, — он опустился на землю, странно скрестив ноги, и запустил ложку прямо в котелок. — Техника пустой руки.
Ел он быстро, чуть склонившись, словно времени было слишком мало или кто-то мог… Отнять?
Глупости, Алана.
— Завораживающе, — я отмахнулась от странной мысли и попыталась повторить один из подсмотренных жестов. — И долго вы учились?
Взмах ложкой, скупое движение челюстей, волна по горлу, и снова взмах. Я уже собиралась намекнуть, что мы не торопимся, когда его светлость ответил:
— Пять лет, но этого мало, и до звания мастера мне еще далеко.
И не лукавит ведь. На лесть не набивается.
Я попрощалась с надеждой быстро перенять занятное умение. И ладно, мне и с ножами неплохо.
Соловьиная ода выманивала солнце, и первые лучи его ласкали расставшуюся с туманной шалью гладь озера, пили росу, лезли в лицо, заставляя глупо щуриться.
Я закрыла глаза и, задрав голову, отдалась непозволительной роскоши дышать и ни о чем не думать.
— А как долго вы учились?
Храни вас святая Интруна, ваша светлость!
Не смотреть на собеседника было грубостью, но солнечные зайчики плясали на веках и наотрез отказывались уходить.
— Чему?
— Не знаю, — его светлость поскреб ложкой по стенке котелка, — а что главное в вашем деле?
Язык мой — враг мой, но ответ на один личный вопрос я задолжала.
Я открыла глаза. Выпрямилась, тщательно копируя позу наставницы: ровная линия спины, едва заметный поворот головы и мимолетная, как взмах стрекозиного крыла, улыбка.