— Так что, похоже, это всего лишь случайность. А почему, — Дарьен прищурился и даже свечу с подоконника взял, — у вас такое лицо?
— Какое? — выдохнула я, разжимая кулак.
— Как будто вы интересное задумали.
Его улыбка была знакомой, такой же знакомой, как игра в «спроси, что еще я знаю». И мне захотелось ответить, как в детстве, широкой улыбкой, схватить за руку и потянуть туда, где дествительно интересно. В оружейную, полную напоминаний о славном батальном прошлом рода Морфан, или в пустующую комнату на самом верху Северной башни. Оттуда открывался головокружительный вид на Брокадельен, и поговаривали, именно в ней, Дарох Свирепый держал Бленуэнн из рода Морфан, взятую по праву силы. И страдания ее были так велики, что ветер сложил песнь о печальной судьбе Бленуэнн, а птицы донесли ее до самого Брокадельена. Песнь тронула сердце воина фейри, и он похитил красавицу прямо из-под носа у тирана супруга. Бленуэнн вернулась спустя четырнадцать лет с сыном, который убил Дароха в поединке, став следующим бароном Бру-Калун и прапрапрадедом Гвен.
Я тряхнула головой, сбрасывая яркую кисею воспоминаний и с уколом сожаления протянула Дарьену записку, которую, стоило дамам отправиться почивать, выкрала из сундука принцессы.
— Вот. Прочтите.
Он приподнял бровь в немом вопросе, но я лишь взяла у него глиняную плошку со свечой, подняла ту выше, чтобы дать ему достаточно света, и повторила:
— Прочтите.
Беглый взгляд на неровные строки заложил между бровями Дарьена хмурую складку. Самое бездарное подражание Гильему Окситанскому, из всех, что мне доводилось видеть или слышать, он прочел трижды. И даже не поморщился.
— Что это? — спросил он удивленно.
— Послание вашей сестре от виконта Эрвью.
— Вы шутите?!
Но лицо его стало серьезным, а синее море в глазах подернулось штормовой рябью.
— Я видела, как она прятала эту записку. Авторство я предполагаю, но, думаю, его нетрудно установить.
Я солгала. На то, что строки в записке принадлежат виконту Эрвью, я, не колеблясь поставила бы сотню золотых. Правда, когда нам с наставницей довелось гостить в замке графа, его наследник предпочитал сирвенты. Разумеется, героические, о славных победах, звоне клинков и пьянящих ароматах битвы. И эти душераздирающие вирши, позаимствованные у несказанно гордой талантами своего отпрыска графини, наставница заставляла читать. Меня. Многократно. Вслух и с выражением глубочайшего упоения на отчего-то непослушном лице. И хвалить… Кажется, его милость виконт Эрвью мне основательно задолжал.
— Где Эльга?
Напряженный голос Дарьена, подтвердил мои худшие опасения, и я разом перестала сомневаться в своем решении задержать ее высочество в комнате.
— Спит и проспит до утра.
— Хорошо, что у нее хватило ума не воспользоваться этим, — он зло скомкал и без того опороченный листок, — приглашением.
Я могла промолчать, сохранив с ее высочеством хрупкое подобие пакта о ненападении: одно дело настойчивый воздыхатель и совсем другое — тайная связь. Но решив, что Дарьен не станет выговаривать обожаемой сестре, все же призналась.
— Я подлила ей сонные капли.
— Вы что?
Облегчение, еще мгновение назад так явно читавшееся на лице Дарьена, исчезло.
— Когда я прочитала записку, — я твердо посмотрела ему в глаза, — то добавила в молоко вашей сестры сонные капли. Ее поведение перед отъездом показалось мне подозрительным, и я решила не рисковать.
Он задумался. Нахмурился. Я ждала пока он вновь перечитывал эту злосчастную записку, ругая мои глупые пальцы, которым так хотелось разгладить резкую складку между бровями и еще одну в уголке губ. И по губам провести.
— Значит, побеседуем с этим р-р-рыцарем, — его улыбка больше походила на волчий оскал.
— Собираетесь его вызвать?
Не то чтобы я болела за здоровье виконта, но поединок привлечет к нашей скромной процессии совершенно ненужное внимание. Самоубийственное, если вспомнить о награде за жизнь Дарьена. Не говоря уже о том, что мне не хотелось бы доставлять неудобства милейшей чете Брасье. И Стрейджену, имевшему в «Зерне малиновки» немалую, а главное, совершенно легальную долю.
— А что, — нехорошо прищурился Дарьен, — отговаривать станете?
Я не шевельнулась и глаз не отвела. Только плечами пожала и сказала почти спокойно:
— Это будет ошибкой.
Мы смотрели друг на друга пятнадцать вдохов. Взгляд Дарьена был ярящимся морем, мой же — серыми скалами Бру-Калун. Пятнадцать долгих вдохов, каждый из которых оставлял на языке привкус железа и соли. А на шестнадцатый, когда от напряжения заломило виски, Дарьен тихо выругался и, тряхнув головой, спросил: