— Почему?
— Это задержит нас и наделает слишком много шума, — я прикрыла глаза, давая им несколько мгновений отдыха. — Ведь согласно уложению, поединок должен происходить публично в присутствии достойных секундантов, а их нет. Кроме того, обвиняющая сторона обязана представить доказательства или свидетельства, подтверждающие урон, нанесенный чести благородной адельфи, как и подтвердить статус защитника…
— Не продолжайте, — скрипнул зубами Дарьен, — я помню порядок.
Он отвел взгляд и долго смотрел мне за спину. Желваки проступали под кожей с темными росчерками пробивающейся щетины. Тени рождаемые, огненным лепестком, ложились на лицо, делая Дарьена старше и строже.
— Но побеседовать с этим поэтом надо, — сказал он.
— Надо, — кивнула я. — И если виконт Эрвью не догадывается об истинном положении сестры Лоретты, полагаю, история о старших братьях адельфи, которые жаждут побеседовать с его милостью, склонит его сердце к другой даме.
— Это если он нам поверит. И скажет правду.
— Думаю, это, — я протянула Дарьену свечу и достала из поясного кошеля флакончик из горного хрусталя с серебряной крышкой, — поможет его убедить.
— О, — заговорщицки улыбнулся Дарьен, — так у вас есть план?
Есть ли у меня план? Да у меня целых три плана!
И, как это случается с лучшими из нас, не подошел ни один.
— Это ВЫ! — голодной чайкой возопил виконт Эрвью, переводя экстатически ошалелый взгляд с меня Дарьена. После чего исполнил королевский балетный прыжок на середину комнаты, размашисто откинул за спину тщательно завитые локоны. — Нет! — голос у его милости него оказался непозволительно высокий. — Нет! Ни! За! Что!
После этой в высшей степени содержательной реплики героический любовник замер, скрестив на груди руки, отчего кружевные манжеты рубашки трагически обвисли
— Что? — озадаченно переспросил Дарьен, переступив вслед за мной порог гостиничной комнаты.
Дверь нам, точнее, мне, пропевшей томное: "Это я, мой рыцарь” — открыли сразу. И виконта не смутило даже, что ее высочество выше меня на добрых полголовы. Воистину любовное томление делает человека слепым. Подмену его милость заподозрил, лишь когда я шагнула в просторную комнату, освещенную дюжиной, если не больше, отменных восковых свечей. Мягкое кресло, стол, а на нем, рядом с темпераментно рассыпанными листами бумаги, бутылка вина и два бокала. А вино-то, похоже, из неприкосновенных, если постоялец не готов заплатить втридорога, запасов эна Брасье. Что ж, виконт Эрвью щедр, как и полагается натурам куртуазным.
Я прищурилась, всматриваясь в стыдливый полумрак, скрывающий вместительную, но куда более скромных, по сравнению с ложем в королевской комнате, кровать с резными столбиками. Заправленную, хвала Интруне, кровать. А на ней, неужели, цветы? Дарьену это определенно не понравится.
— Ну! — отчаянно выдохнул виконт, открывая левый глаз
Возвышенный лик его, как и должно для особ, снедаемых запретной страстью, был бледен, с легкой синевой под трагически прикрытыми глазам.
— Что? — Дарьен приподнял бровь. Тоже левую.
— Пытайте меня! Мучьте! Терзайте мое тело и душу! Но знайте, — виконт вздрогнул всем тонким, словно у цапли, телом, — вам не удастся!
И вновь замер, сверкая очами.
— Чего? — с совершенно искренним интересом переспросил Дарьен.
Похоже, до сего момента жизнь не сталкивала его с натурами столь красноречивыми.
Убедившись, что жизни пылкого рыцаря пока ничто и никто не угрожает, я взяла со стола один из исписанных листов. Их милость, разъяренного кота святого Ива ему в штаны, изволили сочинять альбу.
— Разлучить нас! Знайте, я никогда не откажусь от нее! Никогда!
От чудовищных стихов и пронзительного фальцета виконта у меня заломило виски.
— Понимаю, — с убийственно серьезным голосом Дарьена не вязались смешинки, плясавшие в синих глазах. — Любите ее?
Он, как и договаривались, пытался узнать, как много известно пылкому рыцарю о его прекрасной даме.
— Вы, — виконт смерил его презрительным взглядом, — не способны понять чувство, коим полнится сердце мое при одной только мысли о Синеокой Златовласке.
Я сжала губы, запирая смех надежнее дверей королевской сокровищницы. Нет, план не сработает. Ни один из трех. Не с его поэтической милостью. Слишком уж… одухотворенный.