— Это вы про Лоретту? — как бы невзначай поинтересовался Дарьен и, сам того не подозревая, подарил мне идеальное начало для импровизации.
— Вы не можете, — мой голос зазвенел от возмущения, — требовать от рыцаря раскрыть имя его дамы! Его честь не позволит этого!
Дарьен повернулся ко мне и посмотрел, как на умалишенную, зато в глазах виконта сверкнуло одобрение.
— Простите, — я обратилась к нему со всей возможной учтивостью, краем глаза отмечая озадаченное лицо Дарьена, — что побеспокоили певца любви в священный момент творения. Оправданием нам, хоть и недостаточным, пусть станет тревога, снедавшая наши сердца. Тревога за судьбу вашей дамы, которую Всеотец, святая Интруна и король, — я сделала многозначительную паузу, — передали под наше покровительство.
Ореол непоколебимой уверенности вокруг виконта несколько притух.
— К-король? Но… Но какие есть ваши доказательства?!
Все же подготовка ко второму плану оказалась не совсем бесполезной.
— Благородный господин! — я бросилась к Дарьену, в глазах которого сейчас не читалось ничего хорошего. Во всяком случае для меня. — Явите нам знак высочайшего доверия.
И в ответ на его тихое: “Что вы творите?!”. Прошептала поспешно: “Интендантский знак. Скорее!” — и вернулась на авансцену.
В такой ситуации, как любил говорить Стрейджен, один из залогов успеха — не дать лопушку прийти в себя. И задуматься. Хотя, похоже, таким талантом Всеотец решил это свое творенье не отягощать.
— Но теперь же, — на всякий случай я встала между мужчинами, — мы видим, сколь благородный муж пред нами. Истинно впервые зрю я воплощение всех мыслимых добродетелей.
И театральным жестом указала на заважничавшего, как пампленский петух, виконта.
— Да неужели? — ехидно спросил Дарьен.
Но знак достал, и посаженные в золото сапфировые глаза морского змея — гербовой фигуры королевского дома — отразили пламя свечей. Виконт перевел недоумевающий взгляд с интендантской бляхи на Дарьена, и на его тонком нервном лице отразилась мучительная попытка подумать. Ну уж нет!
— Разве не видите вы, — мой голос отвлек его милость, — что рыцарь сей храбр, ибо, презрев опасности, бросился за своей донной. Юн не только телом, но духом, а эти изумительные строфы, — метнувшись к столу, я подхватила один из листов, — пронизаны радостью и чувством меры. Несомненно, он движим любовью и не мыслил ничего недостойного светлого образа своей дамы.
— Да! — мгновенно встрепенулся начищенный моей лестью рыцарь. — Намерения мои чисты, как горный родник!
— И какие же, позвольте узнать? — насмешку в этом вопросе расслышал бы и глухой.
Виконт замялся, а я, понимая, что сейчас вся игра пойдет псу под хвост, решительно шагнула к Дарьену и незаметно наступила ему на ногу.
— Самые благородные! — процедила я сквозь зубы, дергая его за штанину и складывая за спиной руки так, как их соединяют во время венчания
— Готовы жениться? — несколько неуверенно сказал Дарьен.
Хвала Интруне, понял!
— Да! — его милость закивал кайсанским болванчиком. — Я готов положить к ее ногам мои руку и сердце.
Дарьен оценил возможного родственника взглядом, какой, пожалуй, крестьянки бросают на гуся, предназначенного для праздничного стола.
— Живописная будет картина.
Виконт вздрогнул и почти подался назад, открывая рот, точно выброшенная из воды рыба.
— Ах, это так благородно с вашей стороны, — мой голос звенел от сдерживаемой злости, которую, не зная меня, можно было принять за экстаз, — бросить к ногам любимой свое тело и душу.
Я сделала паузу, позволяя его милости оценить комплимент высокомерным кивком, быстро повернулась к Дарьену, словно прося и у него подтверждения. Пальцы мои взлетели к губам, изогнулись, словно поворачивая невидимый ключ. “Молчите” — попросила я беззвучно прежде чем перейти к последнему действию затянувшегося представления.
— Отдать самое дорогое, — моя реплика вызвала улыбку на пухлых губах довольного собственным величием виконта.
Я выдержала положенную паузу, моля святую Интруну, чтобы Дарьен не испортил момент, и нанесла решающий удар:
— Отказаться от поэзии!
— Что-о-о?!
Вопил виконт так, словно я поднесла к сосредоточению его мужественности раскаленную кочергу.
— Ах, но как же иначе? — удивилась я, искренне наслаждаясь моментом. — Разве можно посвящать кансоны жене? Встречаться с прекрасной донной за завтраком, дабы обсудить презренные мирские дела, видеть ее простоволосой, больной или, — мой голос истончился до зловещего шепота, — беременной?