И пока он разувал натуру, набрасывал покрывало на невозвышенно попахивающие виконтские ноги, Алана вчитывалась в разбросанные на столе бумаги. Потом вела пером. Аккуратно, словно за спиной у нее стоял, поглаживая бороду, старый мастер Бао. И как бы ни хотелось Дарьену узнать, что ж такого она пишет, подходить он не стал. Вместо этого выдрал из-под подошвы собственного сапога василек и мстительно воткнул в благородные кудри поэта. Отступил, прищурился и, пожевав губу, добавил еще несколько цветков. Ромашек, кажется. И вот еще, на подушку, екай его разберет, что за трава, но пусть будет. Наконец, Алана отложила перо, скользнула по строчкам придирчивым взглядом и посыпала уже второй исписанный лист песком.
— Что это? — небрежно, стараясь не выдать интереса, поинтересовался Дарьен.
— Это? Пустячок, — она протянула ему вторую записку, — объяснение для виконта, почему он решил отдать нам письма своей дамы.
Прорываться сквозь вычурные строки было труднее, чем грести против штормовых волн.
— Чтобы уберечь от завистников до тех пор, пока возлюбленным не суждено будет…, — каждое слово отдавалось внутри широким зевком. Дарьен тряхнул головой и, обгоняя сон, пробежал глазами остаток письма. — Думаете, поверит?
— Всегда приятнее осознавать себя героем, чем дураком.
Она замешкалась, но все же отдала ему лист, свернутый отчего-то в тонкую трубочку.
— Прощальное послание рыцаря своей даме. Полагаю, ее высочество не различит подделки.
Стихи. Опять эти екаевы стихи!
Выспренние — вспыхнуло в памяти непривычно слово — да, выспренние строки, написанные совершенно мужским почерком. И Дарьен готов был спорить на свою шпагу, что после таких слов, поэт получит не ночь лобзаний страстных, а по морде. Веером. А если дама окажется впечатлительная, то и канделябром.
— Любая служанка, — Алана подошла к столу, передвинула бумаги и погасила первую свечу, — передаст записку за пару медяков. Лучше рано утром, когда понесут завтрак. Только больше не давайте, это вызовет подозрения.
Один за другим темнота глотала огненные лепестки, растеклась по комнате, обволакивая две тени: неподвижную и ту, что плавно переместилась к кровати.
— Что это? — Алана, подняла на подошедшего Дарьена полный недоумения взгляд.
И в этот миг преподаватель изящной словесности в первый и, пожалуй, последний раз мог бы им гордиться своим учеником. Потому что из заплесневелой от редкого использования колоды с художественными терминами, Дарьен выхватил, наконец-то, правильный.
— Пастораль!
Сначала показалось, она икнула. Но несколько судорожных вдохов спустя, Дарьен услышал тихий, едва различимый смех. Тонкий, словно звон колокольчика-фурин. Первый за все эти дни. Алана зажала рот ладонью и второй, но смех прорывался из ее тела дрожанием плечей, запрокинутой головой и звездами, мелькнувшими под полуприкрытыми веками. Этот смех манил, звал отвести от ее лица тонкие пальцы и увидеть наконец-то, какая она, настоящая.
Алана мазнула рукой по глазам и в этом мимолетном жесте мелькнуло что-то до боли знакомое.
— Простите, — ее голос искрился смешинками, как капля росы под солнцем, — я не хотела. Я…
Она попыталась сжать губы, но те не слушались, изгибались задорным полумесяцем, и Дарьен почувствовал накатывающее приливной волной желание перехватить ладонь, за которой Алана опять собиралась спрятаться, и выпить этот игристый смех, не расплескав ни единой капли. Он качнулся вперед и деревянный пол под подошвой спружинил, будто травяной. Комната пахла ночным лесом, звенела ручьем, шептала далекими птичьими голосами что-то невероятно важное. Алана замерла, и глаза ее — озера, прячущиеся в горных долинах, манили, обещая прохладу и очищение. Она пахла вереском и отчего-то морем. Не отшатнулась, лишь вздрогнула, когда он поднес ее запястье к губам.
Синяя шерсть монашеского хабита уколола напоминанием о разговоре с крестной. Обетах, будь они неладны. Но он ведь и не собирается… Не сейчас, не здесь. Ему просто нужно узнать, какой на вкус ее смех, наверняка на губах осталось еще немного. Ему очень нужно…
— Когда! Она!
Хриплый вскрик заставил Алану отпрыгнуть и резко развернуться к кровати.
В то же мгновение приподнявшийся было виконт, упал на подушки, повернулся на бок, подтянул ноги к груди и, буркнув что-то невнятное, затих.
— Нам пора, — от пустоты в ее голосе захотелось придушить поэта подушкой.