— Конечно, конечно, милочка. Заходи. У меня найдется для тебя работа.
Кто ж знал, что день, начавшийся так чудесно, закончится…
Препаршивейше, кажется, так сказал Дарьен.
Да, препаршивейше.
И что Гвен, считавшая себя такой взрослой, умной, сильной, почти неуязвимой, не выживет в той пахнущей жасмином и первой кровью комнате — ради клятвы, данной именем праматери Керринтрун, я, Алана, заставила дочь Ниниан и Ольдрена умереть. Месяц за месяцем с ожесточенной поспешностью я вытравливала из себя ее жесты, манеры, привычки, воспоминания, сохраняя лишь память о клятве и брате, которого вновь увидела, лишь когда скопленных денег хватило на лавку в тихом курортном городке, где и поселилась вдова Бонэ с сыном Жовеном.
Тогда решение начать жизнь с чистого листа казалось мне единственно правильным.
Первое время я ненавидела Гвен. Стыдилась. За глупость, что позволила перешагнуть порог проклятого дома. За слабость, подлую предательскую слабость, которая сделала тело неподвижным, как Серые Скалы. За слезы и неспособность погрузить в плоть забытую кем-то костяную шпильку — она так и застыла в пальце от подрагивавшего века. Гвен охотилась с двенадцати лет, но убить человека, забывшегося коротким сном, не смогла. И пожалела об этом, стоило тому открыть глаза.
Глупая, слабая Гвен.
Через год, а может, и позже, ненависть сменилась досадой. Раздражением, какое часто мелькает на лицах почтенных горожан при виде калек и нищих. Бернарт говорил: так люди пытаются защититься. Спрятаться от знания, что подобное может случиться и с ними. Откупиться от страха мелкой монетой. Ведь, хоть священники твердят о мудрости Всеотца, определяющего путь каждому, мало кому хочется ковылять по жизни на костылях.
Я и не заметила, как слова Бернарта, которого мне и в голову не приходило счесть виновным в его собственной трагедии, проросли во мне, точно вереск на каменистой пустоши. И после очередного письма Магин, я поняла, что думаю о Гвен с жалостью. Как о ярком цветке, втоптанном в грязь этого мира. Я начала вспоминать Чаячье крыло, его будни и праздники, пиры в большом зале и рассказы старого Гильема. Однако до встречи с Дарьеном даже не подозревала, сколь высокой оказалась цена, заплаченная, чтобы больше никогда не видеть в зеркале ее лица.
Бедная маленькая Гвен.
Спи, девочка, я сохраню твою тайну.
Глава 24
Сан-Мишель, восемь лет назад
Стрейджен, теневой король Сан-Мишель, лежал на смятых простынях тончайшего льна и, закинув за голову жилистые руки с полосами вен и старых шрамов, смотрел на женщину. Медленно, словно в полусне, она подхватывала длинными пальцами прядь волос — черных, блестящих, точно лакированная поверхность шкатулок с Жемчужных островов — пропускала сквозь деревянные зубцы и позволяла темной лентой лечь на молочно-белое плечо и идеальное полушарие груди. Стреджен лежал, стиснув зубы до проступивших под кожей желваков, вцепившись пальцами в собственные волосы, короткие и жесткие, как конская челка, смотрел, пьянея от желания, и не осмеливался прикоснуться. Нарушить этот неизменный, понятный только ей одной ритуал.
Но Стрейджен знал, что будет дальше. Она закончит, отложит гребень. И тот невзрачный, лишенный даже простейшей резьбы, будет смотреться на туалетном столике розового дерева, в окружении зеркал, золота, жемчугов, флаконов с драгоценными эссенциями и прочих женских безделушек, точно нищенка на королевском балу. Затем женщина поднимет волосы, позволит любоваться мягкой линией спины, совершенной талией, бедрами, от которых сердце начинает ухать осадным тараном. Повернет голову, демонстрируя точеный хищный профиль, улыбнется самым краешком губ и, наконец, разожмет пальцы, отчего волосы хлынут на спину черным водопадом. И тогда можно будет подхватить эту шелковую волну, отбросить, приоткрывая беззащитную шею. Прильнуть губам, вдохнуть ни с чем не сравнимый аромат и прикусить до хриплого, туманящего разум стона.
Рука с гребнем замерла, и Стрейджен почувствовал, как от паха к груди прокатилась сладкая судорога. Женщина встала. Четыре танцующих шага и гребень лег на инкрустированную перламутром столешницу. Она потянулась к волосам… Он приподнялся на локтях. И выругался, заглушаемый требовательным стуков в дверь спальни. Уверенным, громким, неуместным настолько, что захотелось отвесить стучавшему хорошего пинка. Вот только пинать Цай было все равно, что гадюку. Глупо.