— Аделаида, нет, — Стрейджен сел на кровати.
— Но любимый, — она улыбнулась, оглядываясь по сторонам, — Цай не стала бы беспокоить по пустякам.
Под тихие солдатские ругательства, Аделаида надела смятую его руками, но все же непорванную рубашку, подхватила с пола лиловый домашний халат. Стрейджен успел прикрыться за миг до того, как прозвучало громкое: «Входи» — и в комнате, ступая совершенно бесшумно, появилась Цай. Маленькая, точно воробей, женщина просеменила на середину, скрестила на груди широкие рукава кайсанского платья и церемонно поклонилась.
— Приходить красный женщина яоэр, госпожа, — последнее слово, в отличие от всех прочих, Цай выговаривала чисто. — Говорить хотеть госпожа. Говорить важно. Не врать. Быстро бежать, платье тонкий иметь.
— Проститутка? Рыжая? — мгновенно переспросила Аделаида. В отличие от Стрейджена, она всегда разбирала тут тарабарщину, на которой объяснялась Цай. — Огонек?
— О-го-не-к, да, — закивала Цай.
— Это одна из девочек вдовы Форжо, — задумчиво пояснила Аделаида.
Она опустилась на обитый бархатом пуф и принялась быстро подбирать волосы, закрепляя их подхваченными на ощупь шпильками. — Цай, отведи Огонька в верхний кабинет, дай плед, накорми и… И пусть приготовят карету. Это все.
Черная тень поклонилась и исчезла, аккуратно притворив за собой дверь.
— Карету? — хрипло переспросил Стрейджен. — Сейчас?
— Огонек очень умная девочка, — ее руки порхали вокруг головы, точно две ласточки, — она не прибежала бы в такой час из-за пустяка.
— Так возьми ее, если она такая умная.
Он попытался нашарить у кровати собственную рубаху.
— Нет, — помедлив, она всегда обдумывала его слова, сказала Аделаида. — Огонек не подходит.
А еще, замечала малейшие перепады его настроения.
— Стрейджен, — ее голос прошелся по позвоночнику жаркой волной, — ты не мог бы… Помочь… С застежкой. М-м-м, да. Только прошу, — прошептал она, когда его губы прижались к изгибу шеи, чуть выше молочно-белых жемчужин, — не помни мне прическу.
В этой комнате Огонек была впервые. Обычно адельфи говорила с ней внизу, в малой гостиной, отмахиваясь от старухи Иви, которая вечно ворчала, что собравшие грязь улиц Сан-Мишель туфли Огонька пачкают дорогой ковер. Хотя, собираясь к адельфи, Огонек надевала лучшее свое платье и даже чепец совсем, как у галантерейщицы Бонасье. И шла аккуратно, огибая вонючие лужи и встречавшиеся повсеместно островки лошадиного дерьма. Сегодня же Огонек неслась напрямик, через паутину грязных улиц и улочек. В рабочем платье, слишком открытом для ноябрьской ночи в Сан-Мишель. Да и в принципе слишком открытом. И потому, царапаясь в заднюю дверь особняка на улице Роз, Огонек разумно опасалась: вдруг Иви, командующая слугами, с важностью записного маршала, погонит ее прочь? Но дверь открыла не Иви, а какая-то девчонка в странном платье. Открыла, выслушала и захлопнула, дрянь такая, перед самым носом! Огонек шмыгнула носом и, обхватив себя озябшими руками, тихо, но от души, обложила паскудницу отборнейшей папашиной бранью. Кто ж знал, что девчонка вернется? Проведет не в малую гостиную, а аж на второй этаж. Опять уйдет. Опять вернется.
Огонек только и могла, что смотреть, как это отродье фейри, не иначе, с узкими черными, точно потухшие угольки, глазами шныряет туда-сюда, да поспешно творить знак Всеотца, когда оно выходило за дверь. Но вот оно зажгло свечи, перебросила через спинку стула благоухающий почище парфюмерной лавки плед, опустила на стол поднос, прочирикало: “Ждать”, — и, хвала Всеотцу и всем святым, исчезло.
Трижды осенив себя знаком Всеотца Огонек подошла к столу, шепча слова молитвы, сцапала плед. Облизнулась на оставленную подменышем холодную цыплячью ножку. Потыкала пальцем белый хлеб. Принюхалась к вину, которое наверняка не чета той кислятине, что мамаша Форжо выдает клиентам попроще за всамделишнее альбийское. Сглотнула голодную слюну, решительно отвернулась и принялась рассматривать единственное украшение этой странно простой, если сравнивать с малой гостиной комнаты, комнаты. Большая, в рост картина, висевшая аккурат напротив стола, изображала вид с вершины какой-то горы. Очень высокой, наверняка выше, чем колокольня храма Всеотца, куда Огонька частенько водил вроде как исповедоваться отец Моруа. Размышляя, где ж это бывают такие горы: чтоб лес, и облака почти под ногами, и тропа бежит вниз, петляет, теряется где-то в объятьях деревьев, Огонек не заметила, как открылась одна из деревянных панелей.