— Нравится? — мягкий голос за спиной почти заставил ее подпрыгнуть.
— К-красиво.
Она развернулась, облизнула пересохшие губы и попыталась присесть в реверансе.
— Ваша милость.
На женщине было простое темное платье. И прическа обычная, и украшений — тонкая белого жемчуга. А глаза блестят. Ярко-ярко, так, что нетрудно догадаться: не от всенощных молитв Огонек отвлекла хозяйку этого дома.
— Я… — Огонек набрала полную грудь пахнущего вареной курятиной воздуха и затараторила, пытаясь обогнать наступающий на пятки страх: — Вы извините, что поздно, адельфи, но, вот, помните, вы говорили мамаше, что девушку себе ищете. Просили, чтоб, если грамотная и, ну, приличная, так сразу вам.
— И никак нельзя было дождаться утра?
Огоньку представила себе продирающий до самых кишок, холодный, точно руки повойника, взгляд Стрейджена и мотнула головой так сильно, что волосы, ее гордость и отличительный знак, взметнулись языками чистого пламени.
— Никак нельзя, адельфи, Интруной святой клянусь, никак. Я ж ни в жизнь не стала б вас среди ночи, но иначе никак, адельфи…
— С начала, — улыбнулась женщина. — Рассказывай с самого начала. Только успокойся. И сядь.
Огонек послушно плюхнулась в кресло, на которое указала белая рука, и дотошно рассказала о девушке, что этим днем постучала в дом мамаши Форжо. Адельфи слушала молча и настолько спокойно, что Огонек на миг засомневалась, стоило ли доносить на мамашу Форжо. Вдруг расчет убрать старую каргу не сработает?
— Она, прям все как вы хотели, — решительно кивнула Огонек, — Писала скоренько, считала, говорила по-книжному и держалась, ну вот сразу видно: в хорошем доме росла. Да и нетронутая она, ну… Была.
— Была? Что значит была? — ласково переспросила женщина.
И от этой ласковости Огонька, которая росла на улице и к своим двадцати пяти годам повидала немало, прошиб холодный пот.
— Так продала ее мамаша. Клиент пришел сегодня чистенький такой, при монете, да из благородных. Потребовал, чтоб девочку, вот она и продала.
А о том, что мамаша сомневалась, хрустела пальцами, как за ней водилось в моменты волнения, и трижды переспросила всех, не закровил ли кто, милостью Интруны, Огонек промолчала. Знала же старая ведьма, чем рискует? Знала, чего уж теперь.
— А благородный этот скотиной оказался. Отметелил девчонку, еле оттащили, орал, что убить хотела. Шпилькой. Видать Нонна забыла, она ту комнату с энном Кокнар пользовала, а тот требует, чтоб она его шпильками того, колола, вот Нонна…
— Огонек.
— Да, адельфи.
— Что с девушкой?
— Мамаша запереть наказала.
— Хорошо, — женщина встала, — отвернись, смотри на картину и читай «Всеотец стою пред оком твоим», когда закончишь, можешь повернуться и взять со стола монеты. Ты меня поняла?
— Да, адельфи, — послушно закивала Огонек.
— Можешь начинать.
— Что ты обещала мамаше Форжо? — спросил Стрейджен.
Он наблюдал за разговором сквозь отверстия в двери, искусно замаскированной под одну из стенных панелей. И разговор этот ему очень не понравился.
— То же что и остальным, — Аделаида потянула его по потайному коридору обратно в спальню. Шаги ее были быстрыми, а в голосе звенел металл. — Я предложила действительно хорошую цену, любовь моя, вдове Форжо не было нужды сомневаться в моем слове. Похоже, она заставила девушку выполнить мое задание, а значит та действительно могла подойти. И эта шпилька…
Аделаида замерла, нахмурилась и вдруг дернула ленту колокольчика.
— Я поеду.
— Хорошо, — Стрейджен обнял ее за талию.
— Хорошо? — недоверчиво переспросила Аделаида. — И никаких возражений? Условий? Тр-р-ребований?
— Нет. Твое слово — это мое слово, Ада. А если кто-то начал забываться, так я напомню.
Молчание и взгляд. Тот самый долгий взгляд, что почти двадцать лет назад связал судьбы солдата удачи и приговоренной к костру дочери графа Альби.
— Я люблю тебя, — ее мягкие пальцы погладили старый шрам на щеке.
— Моя совершенная, — прошептал он в черный шелк волос.
Она получит свою девчонку.
И если рыжая не солгала, этой ночью дом вдовы Форжо сменит название. И хозяйку.
Стрейджен, теневой король Сан-Мишель всегда ценил верность.
Глава 25
— Алана?
— Сестра Алана, Ленард.