— Я могу сделать ее камеристкой.
Кивок головы, покрытой синим велоном, мигом растопил холодный ком в горле, а чуть приподнятые уголки все еще ярких губ дали понять — Эльга решила правильно.
— И декольте, — начала она, воодушевленная молчаливой похвалой, в тот же миг лицо сестры Марии-Луизы стало суровым, точно лик святой Юнонии.
— Нет.
— Но если не шелк, а исмаэльский газ…
Эльга посмотрела с мольбой, а сестра Мария-Луиза вздохнула протяжно.
И согласилась!
А дальше все шло просто чудесно. У модистки виконтессы нашелся не только отрез премилого зеленого атласа и серебристый шелк, которые решено было пустить на рукава и нижнюю юбку, но и тот самый исмаэльский газ, за который судя по лицу сестры Марии-Луизы почтенная вдова заломила совершенно непомерную цену. И пока дородная женщина в платье желтого дамаста с черными бархатными вставками на рукавах и лифе и жестком от крахмала чепце подобострастно улыбалась монахине в простом синем хабите, портнихи снимали мерки. Они серыми тенями вились вокруг Эльги, восхищались ее волосами, статной фигурой, изящными кистями и ступнями, кожей нежной, точно цветочные лепестки. Совсем как раньше. И принимая эту похвалу, Эльга чувствовала себя прежней. Сильной. Значимой. Почти счастливой.
Она улыбалась своему отражению в маленьком, всего-то локоть высотой зеркале. Да, в монастыре ей разрешалось куда меньшее, но сейчас, в новой нательной рубашке из тончайшего белого льна, чьи ворот и рукава были отделаны лучшим лугарнским кружевом, в голубых шелковых чулках, расшитых вверху крохотными, с ноготь подснежниками, Эльга мыслями была уже дома. В своей гардеробной. У обожаемого, в человеческий рост, зеркала. Скоро. Уже совсем скоро! Она увидит море, опоясывающее Цитадель. Парк, который, как ни старалась Ее Величество, так и не удалось до конца превратить в идеально симметричный. Алые колонны и зеленых драконов беседки, подаренной королеве Хельтруде, императором побежденного Кайсана. Розарий Хильдегард и любимую лавочку, где Эльга готова была просиживать часами, если бы солнце и летящий дневной бриз не были беспощадны к ее белой коже. Но если взять шляпу, как те, что надевают для работы в полях крестьянки, не из соломы, конечно, а из чего-то более подходящего. И ленты. Перья. Возможно, брошь…
Эльга оглянулась на козетку, погребенную под отрезами разномастного полотна. И тут же, словно булавка, укололо чувство — она забыла. О чем-то, что собиралась сделать. И это точно было связано с отрезом вот того серо-голубого сатина. Эльга вздохнула. Обвела глазами комнату, стараясь подтолкнуть непослушную память. Модистка и портнихи окружили кровать и внимали указаниям сестры Марии-Луизы, а у окна…
— Алана, — позвала Эльга.
Алана, которая, оказывается, успела вернуться, подняла голову от книги.
— Подойди. Нет, стой, сначала возьми там, — она указала в сторону козетки, — серо-голубой сатин. Тот, поверх желтого атласа.
Вставала Алана медленно. Она положила книгу на стул, подошла к развалам ткани, подхватила атлас и с так раздражавшим еще несколько дней назад спокойствием направилась к Эльге. Гавиза всегда бросалась на зов стремительно, словно под нее внезапно вспыхивал костер.
— Не можете определиться с цветом подвязок? — спросила она, протягивая ткань.
И тон этот, безупречно вежливый, не придерешься, Эльгу тоже злил. И даже не тон, а то, что за ним, точно шип под листьями розы, пряталась насмешка. Однако с недавних пор Эльга начала находить странное удовольствие, когда на подобные замечания ей удавалось придумать остроумный ответ. Она моргнула, наморщила нос, но внутренний голос, к которому Эльга теперь все чаще прислушивалась, ничего такого не предложил. Только заметил, что о подвязках она и впрямь позабыла.
— Нет, — она оттолкнула протянутые к ней руки, — это для тебя.
Алана прищурилась и Эльге показалось, что во взгляде, устремленном на переливающуюся, точно морская раковина, ткань сверкнула досада. Но голос Аланы был по-прежнему спокоен.
— Для меня? Зачем?
— Потому что моей камеристке нужно красивое платье.
— Вашей… камеристке? — Алана изогнула темную бровь. — Не думаю, что устав ордена позволяет подобные вольности.
Вот опять она дразнит. И смотрит, странно, почти рассеянно, словно пытается разглядеть на совершенно гладкой ткани невидимый чужому глазу узор.