Маркиз, забодай его коза святой Хейдрун, перехватил меня после завтрака. В музыкальной комнате, куда я, незаметно, как мне казалось, выскользнув из столовой, спустилась за лютней и сборником канцон графини де Диа. Они, лаконичные и яркие, как нельзя лучше подходили к тембру и экспрессивной манере Эльги. Я слышала, как открылась дверь, но решила, что это горничная, и что куда важнее сейчас не оглядываться, а невредимой спуститься с лестницы, приставленной к высокому стеллажу. И только когда ухо мое поймало уверенный перестук каблуков и трости о светлое дерево, я вонзила ногти в сафьян переплета и тихо призывала на голову его сиятельства все известные болезни. Включая родильную горячку.
Судя по приближающимся шагам, шел он ко мне. И шел почему-то куда быстрее обычного.
— Какой приятный сюрприз, — прозвучало за спиной как раз когда нога моя коснулась пола.
Святая Интруна, даруй мне терпения!
Выдохнув, я обернулась и уперлась взглядом в кружево шейного платка, подбородок, гладко выбритый с легкой тенью ямочки, и донельзя уверенную улыбку.
Приятный, возможно, сюрприз — ни в коем случае.
— Ваше…
Я начала опускаться в реверансе, но меня остановило тихое:
— Нет. Встаньте.
Я подчинилась и пять ударов сердца рассматривала роскошное шитье и золотые пуговицы на полночной синеве атласного камзола.
Будь мы равны, я сейчас не склоняла бы голову, не стояла безмолвном в ожидании, когда мужчина повторит свое сомнительное предложение, и улыбки своей, едкой, как сок гераклеума, прятать не стала бы. Но жонглерка без роду племени не ровня кузену короля, а потому я стояла, опустив взгляд. Молилась, чтобы разговор этот закончился быстро и, да смилостивится надо мной Всеотец и святая Интруна, без крови.
— Как вы себя чувствуете?
Мягкие участливо-бархатистые ноты в голосе маркиза манили, точно изумрудная зелень Брокадельена. Но помня, сколь обманчивой может быть эта мягкость, я только сильнее стиснула пальцы.
— Боюсь, я не смогу петь в ближайшие дни, ваше сиятельство.
— Я не спрашивал, — в голосе маркиза мелькнула досада, — можете ли вы петь. Я спросил… Да посмотри же на меня, Алана.
Я вдохнула полной грудью, тщетно пытаясь болью смыть полыхнувший пожаром гнев. Как странно, раньше подобное обращение меня почти не задевало, как не оставляла равнодушной грязь на городских улицах или снег зимой. А сейчас я сжимала книгу так сильно, словно пыталась, подобно святому Эффламу, добыть воду оттуда, где ей быть не дано.
— Алана?
Отступив на полшага, я резко вскинула голову.
— Как ты себя чувствуешь? — все еще мягко спросил маркиз и, протянув руку, коснулся моих побелевших костяшек.
Его пальцы пахли сандалом, а поглаживание было теплым, почти дружеским. Почти настоящим. От неожиданности я на мгновение утратила дар речи.
— Намного лучше, — сказала, когда удалось совладать с дыханием и голосом, — хвала святой Интруне и молитвам сестры Марии-Луизы.
— Хорошо, — улыбнулся его сиятельство какой-то совершенно незнакомой мне улыбкой. — И на будущее, когда мы вдвоем, нет нужды соблюдать протокол.
Потерявшись — всего на миг — в искрящейся синеве его глаз, я пропустила момент, когда пальцы маркиза коснулись моего подбородка.
Я вспыхнула, как сухая трава, и едва удержалась, чтобы не отмахнуться от этой непрошенной ласки. Не ударить: ни делом, ни словом. А вот лицо… Лицо, судя по расширившимся от удивления глазам маркиза, меня подвело.
Плохо, Алана, раньше ты играла искуснее.
Вот только сейчас, перед этим совершенным в своем самодовольстве мужчиной, мне не хотелось ни играть, ни притворяться. Я стояла прямая, как копье, с которым изображали в инкунабулах королеву Морфан, и темнеющим от поступающего шторма взглядом смотрела на его сиятельство маркиза Ривеллен.
Это было глупо. Опасно и, святая Интруна свидетель, я пыталась заставить себя закрыть глаза. Но боль, рожденная слишком глубоким вдохом и уголком переплета, впившимся в синюю шерсть, поднималась предательски медленно.