Я успела увидеть, как исчезает удивление, и глаза мужчины напротив сужаются, впиваются в меня двумя синими стрелами, а на губах так же ожидаемо, как роза на вересковой пустоши, распускается улыбка.
— Ну, надо же, — почти промурлыкал маркиз, убирая руку.
И прежде чем он успел сделать, сказать, узнать обо мне еще что-то, я отступила в сторону и сильнее прижала к груди книгу, — мой тонкий бумажный щит.
— Это…
Боль наконец-то погасила алое пламя. Заставила опустить голову — отвернуться было бы оскорблением, — зажмуриться и стиснуть зубы.
— Это слишком большая честь для меня, ваше сиятельство.
Мой голос дрожал, а плечи поникли, и это было куда правильнее, чем необъяснимая вспышка, на которую я, с точки зрения закона мирского и высшего, просто не имела права.
Или…
— Графиня де Диа? — голос его сиятельства спугнул совершенно крамольную мысль. — Неужели моя дорогая кузина наконец-то решила прислушаться к совету мастера?
Маркиз стоял в шаге от меня, и сильные, украшенные перстнями, пальцы, аккуратно, почти лаская, поглаживали набалдашник трости и было совершенно ясно, что эти вопросы — всего лишь пауза. Фигура, когда танцующие отдаляются, прежде чем вновь сойтись. И наверное, с его стороны это было почти милосердно.
— Сестра Лоретта…
Я собиралась отступить, и, раз уж между нами нет спасительной преграды тюремной решетки, обойтись мебелью, но что-то пригвоздило мои ступни к узорчатому паркету. Я выпрямилась и посмотрела на мужчину, который был мне не партнером, нет, — противником. И посмотрела прямо, ведь теперь, когда он видел мой гнев, играть смирение было совершенно бессмысленно.
— Ее Высочество выразила желание, чтобы я оставалась подле нее до приезда в столицу. И после.
Вдох. Выдох. И снова медленный вдох.
Святая Интруна, почему он молчит? И смотрит так, словно я сказала нечто в высшей степени забавное.
Он ведь должен был разозлиться. Должен. Но тогда откуда улыбка? Та самая, с какой новички за игорным столом обычно встречают удачную карту.
Что он, нэны его затанцуй, задумал? Что…
— Что вы себе нафантазировали, Алана? О, да не смотрите на меня так, словно я съел вашу любимую канарейку. Лучше ответьте, как, по-вашему, я должен был принять эту новость? Наброситься? Обвинить, что… Я не знаю, что вы колдовством разожгли во мне преступную страсть?
Я смотрела, как он говорит, как идет к столу, берет со стойки лютню и медленно, с ленивой грацией хищника, опускается на бело-розовый с позолотой стул. Кладет рядом трость и небрежно касается струн, позволяя мне оценить беглость и легкость перебора.
— Ответьте же?
— Благородные адельфосы, — мои слова сплелись с угасающими звуками, — не любят, когда им отказывают… Женщины в моем положении.
В конце концов, сейчас я не была жонглеркой, а быть послушницей мне оставалось уже недолго.
— Неудивительно, — отчего-то улыбнулся он. — Особенно если отказы эти подкреплять холодной сталью. Кстати, я всегда думал, что жонглеров учат… Жонглировать. А не, — оторвав пальцы от струн, он изобразил укол невидимым клинком.
— Дороги опасны, ваше сиятельство, — сказала я, отступая еще на шаг к двери. — Прошу извинить меня, но сестра Лоретта…
— Тем лучше, — он словно не заметил моих слов, — что благодаря моей дражайшей кузине, вам больше не будет нужды подвергать себя этой опасности.
Маркиз перестал играть, повернул голову и смерил меня долгим внимательным взглядом.
— Надеюсь, вы заказали себе платье?
— Да.
— Хорошо.
— Я могу идти, ваше сиятельство?
— Идите, — кивнул он.
И больше на меня не смотрел.
А я пошла, точнее, попятилась, не рискнув нарушить протокол. Отступала быстро, насколько допускали приличия, радуясь, что этот выматывающий разговор наконец-то окончен. И лишь в коридоре, прижимаясь спиной к резным цветам на двери, я позволила себе перевести дух. Вознести благодарственную молитву святой Интруне и понять, что именно слышат мои уши.
Донна! Право, без вины
Покарали вы меня,
Столь сурово отстраня…
Маркиз играл — не пел, только играл — знаменитую кансону Бертрана де Борна.
И вряд ли это было случайно.
Два следующих дня я берегла остатки моей удачи, благо рвение Эльги давало достаточный повод не покидать отведенных нам покоев, и мне приходилось заставлять ее делать перерывы, чтобы усердием не навредить здоровью и голосу. Но вот платье было готово, концерт, заставивший сестер Валлон комкать от досады батистовые платочки, сыгран, и утром четвертого дня ее воспрянувшее духом высочество села в карету. В одежде послушницы. И хотя моего слова и слова сестры Марии-Луизы в этом вопросе все еще было недостаточно, от Дарьена потребовалось всего лишь короткое: «Нет». И все. Ни слез, ни обвинений, ни даже дрожания подбородка… Эльга только вздыхала, каждый поворот спрашивала, долго ли еще, раздраженно одергивала ни в чем не повинный хабит — для разнообразия собственный — и громко предвкушала охоту. Разумеется, она не собиралась участвовать в травле — это ведь исключительно вредно для наряда и цвета лица, но вот завтрак, который накрывали до и, конечно, пиршество после. И, возможно, танцы.