И, ах, она, должно быть все уже позабыла… Нужно обязательно, непременно, этим же вечером, повторить основные фигуры. И когда же мы уже, наконец, приедем?
Ленард? Алана? Сестра Мария-Луиза?
Когда?
В конце концов, я просто перестала задергивать занавеску и в краткие моменты, когда внимания Эльги удостаивались другие, любовалась красотами обступившего дорогу леса — cамого обычного, хвала Гермию, леса — тихо молилась о скорейшем окончании этого бесконечно долгого путешествия и ни о чем другом старалась не думать. Ни о зудящем ухе, ни о пустоте дороги, этот зуд провоцирующей, ни о том, что еще несколько дней, и я больше не увижу Дарьена. Никогда. Если только… Если только не решусь принять предложение Эльги.
И хотя любая другая девица, ладно, давно не девица, в моем положении, признала бы в нем благословение свыше, мне этого было…
Мало?
— Никто не может отнять у нас то, кто мы есть.
Наставница смотрит на картину. Она уже слишком слаба, чтобы встать и дойти до кабинета, поэтому картину принесли в спальню, где сейчас почти не пахнет духами. И цветами, хотя Стрейджен приносит их каждый вечер. Сейчас, несмотря на открытые окна и теплый летний бриз, здесь пахнет так же, как много лет назад в хозяйских покоях Ласточкиного крыла. Лекарствами, что давно уже не помогают. Слезами, хотя, Интруна свидетель, все стараются не тревожить больную скорбными лицами. И смертью. А я сижу у кровати. Опять. Держу ослабевшую руку и смотрю, как пылает в закатных лучах Тропа очищения, дорога, которой шли на смерть хозяева замка Альби, их родичи, друзья, слугии и просто те, кто пытался найти убежище за высокими стенами. Совершенные, еретики, бельмо на глазу Всеотца и истинной веры.
— Никто не может отнять у нас то, кто мы есть, девочка. Только мы сами.
Меня разбудило ржание. Испуганное, болезненное, словно укус лопнувшей струны. Я открыла глаза, и в тот же миг карета, дрогнув, встала, а мы с Эльгой кубарем полетели вперед. Охнула сестра Мария-Луиза, меня же неожиданно подхватили уверенные руки.
— Какого демона вы творите, Монфор?!
Злой, очень злой и очень громкий голос Дарьена перекрыл конский топот, крики и едва различимую брань маркиза. Чувствуя, как каменеют все еще удерживающие меня пальцы, я подняла голову. Как раз вовремя, чтобы поймать взгляд его светлости. Обеспокоенный и злой. Даже злее, чем голос Дарьена.
Святой Гермий почему? Мы ведь почти приехали!
— Что, — пискнула было Эльга, но маркиз дернул ее за рукав и жестом приказал молчать.
— Делай, что я велю, бастард, и никто не пострадает!
Значит, они знакомы. Дарьен и тот, кого он называет Монфором.
— Кто это? — я вцепилась кафтан маркиза.
Дернула, заставляя посмотреть на меня. Ответить.
— Никто, — он поморщился, так, словно я сунула ему под переполненную ночную вазу, — так, дворцовая крыса.
Тут же встал и аккуратно, даже бережно опустил меня не скамью напротив. Помог подняться сестре Марии-Луизе и Эльге, которую усадил рядом с аббатисой, подхватил оброненную трость и, кажется, собирался что-то сказать, но тут сквозь задернутый, хвала Интруне, бархат занавесок донеслось: «Чего ты хочешь, Монфор?» — и я нервно облизнула губы.
Те, на чьей стороне преимущество, не торгуются, а герцоги не спускают публичных оскорблений мелким дворцовым крысам. Если только…
— Сидите тихо, — напряженный шепот маркиза подтвердили худшие мои опасения. — Не выходите, что бы ни случилась.
Эльга вскинулась, но бледная, как карракский мрамор, сестра Мария-Луиза, обняла ее за плечи и молча прижала к себе.
— Сосчитайте их, — я схватила руку маркиза за мгновение до того, как он толкнул дверцу кареты, и глядя в расширившиеся от удивления синие глаза, повторила: — сосчитайте и постучите по ободу колеса.
Нас девять, включая меня, Дарьена, Кодра, самого маркиза, его кучера и четырех охранников. Дамы, разумеется, не в счет. Если их, кем бы они ни были, не вдвое больше, шанс у нас — святой Гермий, три дюжины свечей, колокольчиков и два расшитых покрова! — есть.