— Но… — Хильдерик озадаченно моргнул.
— Нет, Хиль. Нет. Твои дети унаследуют корону. Ты продолжишь род Хлодиона. Только, очень тебя прошу, выбери кого-то повеселее Лавие. А я, так уж и быть, стану на правах любимого дядюшки, баловать своих племянниц и учить племянников драться. А может и племянниц научу, это, как оказалось, дело совсем не лишнее. Но ни я, ни мои будущие дети никогда не встанем на твоем пути. Меня совершенно устраивает и мой титул, и особенно моя прическа.
— Ты рыжий, — строго сказал Хильдерик.
— Да! Как Самханский Тигр. Я тебе рассказывал про Самханского Тигра?
Хильдерик покачал головой.
И улыбнулся.
Синяя комната, судя по отвоеванным у темноты фрагментам обоев и обивки, осталась синей. Дарьен поставил на стол свечу, от которой только что зажег еще пять, примостившихся на серебряных лапах напольного канделябра; стянул куртку; развязал тесемки на вороте рубашки и потянулся к кувшину для умывания. Полному. Со свежей — о чудо! — водой.
Твои дети унаследуют…
Придумает же.
Нет, дети у него, конечно, будут. Когда-нибудь. И жена тоже… Когда-нибудь. Когда он найдет женщину… Подходящую. Такую, чтоб… Такую как…
— Добрый вечер, — раздалось за спиной.
Дарьен развернулся, поспешно одергивая почти снятую рубашку. И потребовалось несколько мгновений, прежде чем он соотнес знакомый голос и непривычных очертаний фигуру.
— Точнее, доброй ночи.
Алана спустилась с кровати, где, очевидно, пряталась какое-то время за задернутым — он сразу должен был обратить на это внимание — пологом балдахина.
— Прошу прощения за поздний визит, — она провела ладонью от талии вниз, расправляя ткань юбки, — но нам нужно поговорить, а завтра, боюсь, такой возможности может не представиться.
Платье. Вот в чем дело. Она была в платье. И волосы убраны так, что в полумраке отчетливо виднелся изящный изгиб шеи. Той самой, которую Дарьен, повинуясь безумному порыву, поцеловал там, на дороге. За миг до того как крестная обернулась и застукала его за столь неподобающим ситуации занятием.
Алана стояла на границе между тенями и светом, но Дарьен видел ее так же ясно, как если бы в комнате горела сотня лучших свечей. Высокий лоб, пушистые завитки сложной прически и, неожиданно, серебряные соцветия пары традиционных кайсанских шпилек. Брови, изломом похожие на крылья чайки, глаза в оправе темных ресниц. Голубые, как топазы или море в погожий летний день. Мягкие скулы, резковатая линия челюсти, переходящая в упрямый подбородок. И губы. Они что-то говорили, эти губы. О завтра. И возможности, которая может не представиться.
А, и правда, к демонам все!
Четыре стремительных шага. И когда его ладонь прижалась к белому шелку шейного платка, ее глаза подернулись дымкой, став похожими на бусины из голубого нефрита, а губы… Губы оказались мягкими, горячими, жадными, с вкусом родниковой воды и дикого леса.
Ночь взорвалась уханьем сов-сторожей; шелестом деревьев, перевитых лентами лунного света; песней, что звала, обещая вернуть сокровище его, Дарьена, сердца, и противиться этому зову не было ни сил, ни желания. Он шел. Упрямо, вперед, отмахиваясь от звуков собственного имени, пока лоб не согрело прикосновение, а голос, что до этого казался слабее умирающего эха, не связал его коротким:
— Мой.
И тогда Дарьен вспомнил. Мягкость травы и крупинки соли на кончиках тонких пальцев. Изгиб спины и бедер. Бисеринки пота над приоткрытыми губами. Всхлипы, которые она глушила о его плечи. И солнце, которое вспыхнуло посреди ночи. Одно на двоих.
Очнулся он на полу. На обычном деревянном полу, слишком жестком для внезапного сна. Голова гудела, словно в ней вдруг поселился пчелиный рой, лицо, шея и даже рубаха были мокрыми, но голос, повторявший его имя, остался тем же, что и там, на поляне.
— Что? — Дарьен тряхнул головой, пытаясь прогнать остатки странного, невозможного видения.
Хотя… Видения ли?
— Вы не ранены?
Лицо было бледным от волнения, но в глазах светилась упрямая, почти отчаянная готовность. Действовать. И победить.
Совсем как тогда…
Дарьен сел. Зажмурился, пытаясь собраться с мыслями, но память вновь настойчиво, словно разворачивая свиток-эмакимоно, показывала ему историю их последней ночи в Брокадельене. И это не было похоже на сон или бред. Нет, обнаженная Алана в его объятьях была так же реальна, как сидящая сейчас перед ним. И потому, когда знакомая, прохладная, пахнущая вереском ладонь прижалась к его лбу, Дарьен открыл глаза и все же отважился спросить:
— Там в лесу что-то ведь…
Алана вздрогнула, и он сделал паузу, подбирая слова тщательнее, чем когда-либо. Но в голову, как назло, не пришло ничего тактичнее простого: