— Я в них и не сомневаюсь.
— Сомневаешься, Володя, ох, сомневаешься. Думаешь, что я не справлюсь?
Вариант, предложенный Юлей, был заманчивым. Главное же, безопасным и не хлопотным. Но я боялся, что она не сумеет в точности пересказать все слова Кастры. Опять же, пройдет какое-то время, а вместе с ним у той пройдет острота и свежесть впечатлений. Потускнеют и забудутся важные детали, а некоторые под влиянием винных паров и вовсе сотрутся в памяти бомжихи.
— Юля, благодарю за твою заботу. Но мне все же нужно самому побывать на свалке.
— Наверное, ты считаешь, что между гибелью Крохли и Виктора есть что-то общее? — помедлив, спросила она. — Что ж, не берусь судить. Но я не понимаю, зачем тебе впутываться не в свое дело?
— Почему не в свое дело? Оно — мое. Погиб же не только Крохля, но и мой дядя.
— Прошу, не лезь ты в эту темную историю. Любопытство до добра никогда не доводит.
— Посмотрим, до чего оно доводит, — сказал я. — Итак, где мне искать Кастру?
— Упертый ты, Володя, просто сил нет, — покачав головой, произнесла Юля. — Я думаю, что Кастра сейчас не на свалке. Сегодня ей не до сортировки мусора. Наверное, она в подлеске. Это недалеко от восточной оконечности полигона. В подлеске у них с Крохлей есть хижина. Там у бомжей нечто вроде поселения. Есть даже определенное место для захоронения своих покойников. Конечно, не всех. Самых уважаемых. Которых есть, кому хоронить.
— Ну и ну. Почти как Новодевичье кладбище в Москве.
— Вот-вот. Примерно. Вероятнее всего, Кастра сейчас где-то в тех краях.
— Данке шон, — поблагодарил я Юлю.
— Битте шон. Но не за что. Только будь там осторожнее, — напутствовала меня рыжеволосая продавщица.
— Я сама осторожность.
— Что-то мне не верится.
Глава десятая
После нашего разговора с Юлей я, нигде больше не задерживаясь, сразу отправился домой.
У себя в квартире, наученный опытом, я переоделся в старый дядин ватник, натянул потертые джинсы и резиновые сапоги. В довершение нахлобучил на голову меховую кроличью шапку. Все эти вещи Татьяна обнаружила на антресолях в ходе одной из своих сумбурных приборок. Там вообще хранилось множество разного добра, припасенного, очевидно, моим родственником специально для меня.
Я примерно представлял, где искать «те края», о которых упоминала Юля, и поэтому относительно быстро их нашел. Восточную оконечность полигона до подлеска отделяло неровное поле в комьях рыжеватой глины и истоптанное вдоль и поперек следами обитателей свалки.
В подлеске росли молодые стройные сосны и березы. Кое-где попадались пушистые аккуратненькие ели, способные украсить собой новогодние праздники в любой городской квартире. Но праздники эти миновали, и пока они могли не бояться быть срубленными на радость детишкам под самый корешок.
По всему чувствовалось, что места это были грибные. Так и хотелось придти сюда летом или осенью с лукошком за белыми, подосиновиками и подберезовиками. Впрочем, есть грибы, собранные здесь, я бы ни за что не отважился. Подлесок был загрязнен и загажен сверх всякой меры. Повсюду виделись ничем не прикрытые следы человеческой жизнедеятельности.
В глубине подлеска, где деревья росли гуще, располагались разрозненные шалаши бомжей. Они были грубо сколочены из досок, листов фанеры и другого, порой самого немыслимого материала. Из крыш шалашей под различными углами торчали закопченные трубы печей-буржуек. Постройкой собственного жилища занимались явно не специалисты, и относились они к этому делу более чем прохладно и наплевательски.
Кастру я увидел возле шестого или седьмого такого жилища.
Она сидела на древнем продавленном канапе, под деревом, с живописно развешенным на его сучьях постиранным нижним женским бельем. Оно красиво развевалось и колыхалось на ветру. Точь-в-точь как флажки расцвечивания на мачте боевого корабля во время военно-морского парада.
Строение, принадлежавшее Кастре, было, пожалуй, наиболее прочным и приличным из всех тех, что встретились мне до сих пор в подлеске. Оно имело местами бревенчатые стены, накладную дверь, обитую худым дерматином, маленькое застекленное оконце и крышу из рифленого железа. Поэтому заслуживало гордого названия хибары.
Правда, я не сразу узнал бойкую подругу Крохли в этом сгорбленном бесполом существе в расстегнутом пальто крысиных тонов. Лишь после того, как она подняла свое зареванное лицо и посмотрела на меня мутноватыми глазами.