Замолчала… слегка прикусил мочку уха, требуя продолжения.
— А все эти походы к педиатру? Мне было лет девять, когда маме при мне сказали, что у меня ожирение какой-то стадии, как я себя довела до такого, как я себя буду любить, да и кто меня вообще полюбит, а мама виновато опустила взгляд и даже не заступилась за меня, словно я прокаженная какая-то.
Тяжело вздохнула, пытаясь опять спрятать потревоженное. Поцеловал.
— Продолжай.
— Это было постоянно, у врачей, учителей, парикмахеров. Наверное, с тех пор я и ковыряюсь в еде, ненавидя себя за то, что устроена не так. Что на мне лишняя ложка борща, которого я себе лет пять уже не позволяла, скажется тремя тоннами.
Поджала губы и вырвала руку, закрывая ею глаза.
— Тише… Давай договорим.
— Я же не ела ничего толком, но только посадила себе этим здоровье ещё больше. А эти одноклассники! Ты не подумай, к классу шестому я научилась огрызаться и меня даже зауважали, но я уже поняла, что я не как все. Что я неправильная, понимаешь? Когда на медосмотре девочки делятся весом друг с другом, спрашивают у меня, а я вру, принижая цифру, но они даже от неё хихикают, вычитая из той свою. Мне же тогда никто не объяснил, что есть предрасположенность, есть гормоны, всё это я узнала позже. Что голодание не лучше спорта, к которому никогда не была приучена. Что только занятия над своей силой воли ежедневно могут довести мой вес до нормальной цифры.
Такая глупость — "нормальный" вес, "нормальная цифра. Продолжаю слушать.
— Тогда я всего этого не понимала, голодала, а потом жалела себя, заедая бабушкиным борщом или маминым пирожками.
Совсем уж начала вздрагивать. Да моя ты сладкая..
— А они такие вкусные, Равиль! Я их не ела столько лет, даже научилась нос воротить от их запаха. Запаха моего детства, понимаешь? Давлюсь самым любимым — пюрешечкой с маслом, вкусной выпечкой, бабушкиным борщом со сметаной и сухариками, папиной жареной картошкой с золотистым луком. Никто такую больше не умеет! Даже пирожными, что постоянно приносила мама с работы… со сгущенкой.
И она совсем вырвалась, уткнувшись носом в подушку.
— Я… Я… Да все, абсолютно все! Мне казалось, что папа меня не обнимает именно потому, что его мечта иметь дочь-балерину с треском рухнула вместе со мной, не прошедшей отбор в балетную школу. Но… видишь? Вот она я! Похудела, держу вес в границах дозволенного, даже ты повелся, а папа… так и не… не обнял.
— Катюш. — Тихо шепчу, обнимая за плечи. Всё вздрагивает и глотает слёзки. — Да моя ты милая девочка..
— А ещё… да! Я подумала, что влюбилась в семнадцать. "Оказываются, слоны тоже умеют влюбляться!" — именно так мне сказал тот мальчик, когда я решила по глупости довериться одной из бывших подруг, а та всё рассказала ему. Мне так стыдно было..
Обрываю.
— Глупая, да за что!? За что тебе стыдиться, Кать?
Она поворачивается, шмыгнув носом, смотря недоверчиво и запуганно своими красивыми покрасневшими карими. Слезинки до сих пор выжигают следы на щеках.
Нельзя? Можно? Нельзя? Можно?
Вытираю пальцами, улыбнувшись.
— Тебе меня жалко? — Спрашивает, опять нацепляя на себя чувство вины.
Вздыхаю. Можно.
Прикусываю себе губу, улыбнувшись её открытости. Наклоняюсь к губам, легко целую, чувствуя, как она затаила дыхание и вцепилась в кисть. Провожу кончиком языка, тут же прикусываю нижнюю, манящую до безумия. Смотрю в глаза..
До сих пор не дышит.
— Не смотри так. — Выдыхает и шмыгает носом, вытирая упавшие слезы. Успокаивается, надеюсь?
— Знаешь, что подумал, только взглянув на фотографию двухгодовалую?
— Что? — Опустила ресницы. — Какой я слоненок?
Помотал головой, не в силах сдерживать свои руки и не подбирать её под себя. А, да, надо же убрать эту долбанную улыбку поехавшего сладкоежки.
— Ты… очень. — Целую в щеку. — Очень. — За ухом. — Очень. — Шею, слегка прикусывая, дорожкой поцелуев. — Просто до умопомрачения. — Возвращаюсь к губам, выдыхаю. — Соблазнительная.
Упёрлась все-таки в грудь. А там сердце вышибает рёбра, гарантирую.
— Равиль, перестань… да кому я..
— Мне. И все, кто считает иначе, просто не получили ещё справки о полном кретинизме.
Губы дрогнули.
— Мне жаль, Кать, что мы не встретились раньше. Может, научил бы любить себя без этих вот жертв, как с твоей, так с моей стороны. А, да, ты тогда была ещё несовершеннолетняя, да?
Оттолкнула и совсем смутилась, сдерживая улыбочку.
— Ну, ничего, подождал бы.
Опять ложится на спину, отворачивая лицо.
— Не подставляй мне шею, Кать. И без неё держусь из последних сил.
Попыталась вскочить. Схватил за руку, дёрнул обратно. Так и лежим, молча. Я слежу за тем, как снова размеренно движутся ресницы, как дыхание касается её губ… Тихо, едва уловимо.
— Что у тебя с родителями? — Буднично и не задумываясь.
Непроизвольно вырвалось вызубренное.
— Не лезь.
Вздрогнула, испугавшись. Идиот… зажмурился, прикусив губу, простонал:
— Кать… Просто я не хочу об этом.. Я..
— Не хотел? — Посмотрела в глаза.
— Угу.
— Но крикнул.
— Да.
— Ощетинился?
Замер и только через мгновение сообразил и улыбнулся.
— Да какая я тебе собака, Катюшка!? Сколько можно уже…
Так и лежим.
Я давно прильнул к подушке, изучая её нежный профиль. Утонченные линии, нежная по натуре своей. Милая, ранимая, чуткая, понимающая. Чем не сокровище? Чем не солнышко?
Только бы не перегореть.
Сам не заметил, как начал подыгрывать.
— Знаешь, родители Никитки постоянно держали боксеров, а у Леськи вообще Стаффорд. И мне кажется, что за свою жизнь я таких собак немного понял. — Ты это к чему? — Ну, если уж я щенок, то тогда дай мне шанс хотя бы стать бойцовской собакой.
Улыбнулась и повернулась на бок, сжав мою кисть в области солнечного сплетения… Продолжил намурлыкивать.
— Не знаю, как другие породы, но эти очень привязаны к своим хозяевам, хоть и нуждаются в сильной руке. Им всегда нужно знать, что есть кто-то выше по иерархии в семье, иначе из милого пёсика они становятся неуправляемым существом, скачущим по диванам. Но при этом, Кать, ради тебя и твоего спокойствия они сделают всё, что угодно.
Немного повернула голову, зевнув, закрывая глаза, тихо произнесла:
— Будешь скакать по диванам?
Улыбнулся, поцеловав макушку, вдохнув полюбившиеся цитрусовые.
— Если ты попросишь, Кать.
Вздохнула и крепче прижала к себе мою кисть.
Только вот не учел, Равиль, что все эти боксёры и стаффорды чаще всего оказываются на улице именно из-за того, что хозяева бегут за щенком с красивой моськой и обёрткой попрезентабельнее, не в силах потом справиться с норовом и нравом таких собак, которых, оказывается, надо просто любить, холить и, самое главное, воспитывать априори постоянно.
Оказывается, они не на один день, а на всю их собачью жизнь. К этому и не готовы хозяева, ломая собачкам психику. А те потом скулят себе, расхаживая искалеченными по лесам да приютам, ну, или ходят по рукам, как я. Но мы же нехорошие, да? Кусаемся, на людей бросаемся, да? Вот это вот всё, что кишит рядом с псом с искалеченной психикой любой породы. А кто виноват-то? Пёс? Точно?
Но ты же не такая, да?
Не сдерживаюсь, улыбнулся, шепчу, утопая в твоём спокойном дыхании. Заснула милой пушинкой впервые рядом со мной.
— Мы в ответе за тех, кого приручили. Только выполнишь ли ты сама эту истину, моя девочка, не выбросишь, когда надоем?
Мать вот не смогла. Да и не обязана. Поэтому я такой.
Вдыхаю аромат волос твоих, закрываю глаза. Посмотрим, Катюш, пока не уверен.