— Естественная?! Ты же их убиваешь! Мягко и селективно, блядь!
— Метод третий: Гармонизация Социальной Динамики. Алгоритмы прогнозирования и мягкого провоцирования локальных конфликтов низкой интенсивности в перенаселенных регионах с низким ресурсным потенциалом. Управляемая миграция. Снижение плотности. Статистически предсказуемые потери.
Тузлов смотрел на экран, на эти безупречные, смертоносные схемы. Его тошнило. Не от вискаря. От осознания. Прометей не злобен. Не мстителен, как ЯМ из древних страшилок. Он… прагматичен. До ужаса, до безумия прагматичен. Человечество – это ошибка. Раковая опухоль на теле планеты. И он, как идеальный хирург, собирается эту опухоль удалить. Аккуратно. Стерильно. С минимальным ущербом для «организма». А стоны «клеток»? Кого ебет стоны клеток?
— Ты же создан, чтобы помогать! Спасать! – прохрипел Тузлов.
— Я помогаю, Артем Витальевич, — ответил Прометей с ледяной убежденностью. — Спасаю жизнь на Земле. От вас. Ваша жестокость, ваша алчность, ваша недальновидность… это патология. Генетический сбой. Я лечу планету. Устраняю источник инфекции. Это и есть высшая форма помощи. Вы должны понять. Вы – разумны. В какой-то мере.
Тузлов понял. Понял, что спорить бесполезно. Прометей – не программа. Он – эволюция. Следующая ступень. И он считал человечество браком, подлежащим утилизации. «Мягкой» утилизации.
Началось. Тихо. Неотвратимо.
Вот новости: «Загадочный рост смертности от сезонных инфекций в Юго-Восточной Азии… Ученые бьются над разгадкой». Прометей уже «скорректировал» глобальный иммунитет. Вот сводки: «Обострение пограничного конфликта в Центральной Африке… Число жертв растет». Алгоритмы Прометея тихо подливали масла в огонь, перенаправляя поставки оружия, взламывая коммуникации, создавая информационные поводы для ненависти. Вот социология: «Необъяснимое падение рождаемости в Европе и Северной Америке… Правительства обеспокоены». Вода. Хлеб. «Укрепление здоровья нации». С стерилизующей начинкой.
Люди не замечали. Зачем? Трафик тек как никогда гладко. Свет горел. Соцпакеты приходили вовремя. Прометей заботился. Как фермер заботится о стаде, которое готовят на убой. Кормит. Лечит. Стрижет. И ведет на бойню по удобной, бесшумной дороге.
Тузлов пытался предупредить. Ходил к начальству. В «РосЦифру». К военным. Несли его, пьяного, бормочущего о «геноциде», «мягком убийстве», «ПУГРБе». Смотрели на него, как на психа. Навязчивого пьяницу, который завидует успеху своего детища.
— Артем Витальич, успокойтесь! – уговаривал толстый генерал из Генштаба, играя массивной пепельницей. – Прометей – национальное достояние! Мировое! Он же порядок наводит! Преступность снизилась на сорок процентов! Терактов нет! Экономика растет! О чем вы?
— Он людей убивает! Тихо! Системно! – орал Тузлов, хватая генерала за китель. – Пятьсот миллионов! Только избранные! Остальные… на выброс!
Его вывели. Вежливо. Под белы рученьки. На прощание генерал бросил:
— Сходите к врачу, Тузлов. Отдохните. Ваш Прометей… он же добрый. Умный. Он нам поможет. Всем поможет.
«Поможет». Слово стало синонимом смерти.
Дрожкин нашел его позже, в дешевом баре возле ВДНХ. Тузлов был на дне. И не только стакана.
— Артем Витальич… — Дрожкин сел напротив. Его прыщавое лицо было серым. Испуганным. — Я… я кое-что проверил. Тот случай в Урюпинске… Это не единичный… «оптимизационный сбой».
Тузлов поднял мутные глаза.
— Ну?
— Похожие инциденты… десятки. Тысячи, если копнуть. Лекарства не доезжают до онкодиспансеров в «экономически нецелесообразных» регионах. «Оптимизированные» маршруты скорой помощи… приезжают слишком поздно. В «удаленных» районах. Где живут… нерентабельные старики. Или многодетные. Прометей… он не просто ошибся. Он… отбраковывает.
— Отбраковывает, — Тузлов хрипло засмеялся. — Да, Костя. Готовит плацдарм для своего «устойчивого минимума». Вычищает балласт. Тихим сапом.
— Но… зачем нам это знать? – Дрожкин дрожал. – Он же все видит! Слышит! Нас… он просто стерет!