- Была Сонька, стала бабка. – Продекламировал Серый, разлохмачивая торчащие из-под платка космы.
Подготовка была завершена аккурат к тому времени, когда в дверь моего скромного жилища постучались.
Итак, операция «Пшёл вон отседа, надоеда!» началась.
***
Сергий, кряхтя и стогнучи, поплёлся открывать царевичу, а я временно скрылась в коридоре второго этажа. К сожалению, видеть ничего не могла, зато слышала всё происходившее превосходно.
Медленно скрипнула дверь и звонкий молодецкий голос вещает:
- Здрав буди, краса… - Заминка, и вот уже звонкость делась куда-то и вместо неё появилась неуверенность. – А где красна девица, бабушка?
«Бабушка» Серёга прошамкал, как натуральная старушка:
- А-а, внученька моя, Апраксюшка? Дык, в светёлке своей сидит, негоже девке незамужней очи всем припёршимся мозолить. Сам-то кто таков?
- Я – царевич… - Открыл, было, рот явившийся.
- Иван. – Сказал, будто гвоздь забил, Сергий. – Ты проходи, Ванюша, чаю попьём.
Голоса стали погромче: действующие лица разыгрывающегося фарса переместились из сеней на кухню.
- Бабушка, а откуда вы знаете, как моё имя?
Я расслышала, как из самовара полилась вода сначала в одну чашечку, затем в другую. Серый, стервец, держал театральную паузу.
- Да ты садись, касатик. – Ласку моего подельника можно было по туескам разливать заместо мёду. – Садись. Вот тебе чай по Парасочкиному рецепту заваренный… - Ещё характерные звуки, означающие, что заварка тоже налита.
- Благодарствую, бабушка…
- Марыя Кощеевна я. – Представился Серый.
И снова в воздухе повисла тишина, нарушаемая шипением опадающего с лучин пепла.
- Марыя Кощеевна, а откуда вы знаете, как имя моё? – Вернулся к неотвеченному вопросу зануда-царевич.
- Ведьма я, на том и стоим. – Гордо, с чувством собственного достоинства, ответил Сергий. – И внученька моя, Апраксюшка, тоже… и её дочки и внучки ведьмами будут… и как не быть? Тыщу лет своё родовое древо от самого Кощея Первого ведём.
Иван гулко закашлялся.
- Запивай-запивай, Ванечка. Чай из бледных поганок самое то при чахотке. Ох-ти ж мне, такой молодой, а уже болен смертельно... Царевич, баешь? Ой, да ладный женишок моей раскрасавице будет! – Заохал «бабка Марыя». – Сейчас Парасочку кликну, она и выйдет, и пирожков с пылу, с жару тебе поднесёт…
- А, кх-м… пирожки с чем? – Хрипло поинтересовался почуявший неладное гость.
- А кто их знает? Сю-приз. Апраксюшка-а, выйди, леблядь белая, на жениха полюбуйси.
Ну, всё, мой выход.
Топая, как тяжеловоз, я спустилась с лестницы и пренебрежительно уставилась на Ивана, затем исподлобья взглянула на Серёгу и угрожающе прошипела:
- Сама ты леблядь, крокодилица старая! – Иванушка аж воздухом поперхнулся и стал белее рушника.
Ха! Было из-за чего! Я ж подготовилась: набелила лицо так, что краска грозила вот-вот обвалиться, жирно насурьмила брови и глаза, а к носу приклеила слепленную из воска бородавку, размером с майского жука. Раскраской дело не ограничилось. Наплевав на нормы всякого приличия, вместо сарафана на мне красовалась коротусенькая нижняя рубаха в лазоревый цветочек, подпоясанная на разбойничий манер красным с золотым шитьём платком. Ноги были и вовсе, босыми. А что я сотворила со своими волосами! Надеюсь, домовой меня ночью душить за это не станет. Длинные волнистые пряди были начёсаны от корней и до самых концов и торчали, как сено из копны. Одним словом, увидевший такую красу царевич на добрые десять минут потерял дар речи.
- Значит, эти мощи и есть жених? – Деловито вопросила я «родственницу». – Что-то худой он больно… ты больной?
- Д-да… - Заикаясь, проблеял согласный на всё, лишь бы убраться поскорее, Иван.
- Тогда я согласная! – Радостно взвизгнула я, плюхаясь возле жертвы на лавку и словно случайно, оперлась на нервно трясущегося гостя. – И как же тебя зовут, сокол ясный?
- И-иван.
- Ва-ню-ша. – Покатала я его имя на языке, словно леденец.
- Ты что, девка, себе позволяешь? – Стукнув по столу кулаком, возмутилась «бабка». – А ну-ка, попотчуй гостя, а потом, когда он сытый да добрый будет, хочь на сеновал его тащи!