— Не будут ли высказанные тобой возражения иметь место и во Франции? И сможешь ли ты спокойно жить на родине неприятеля?
— О, никто и никогда не считал Париж вражеским городом. Мы воюем с Наполеоном, а не с Парижем. Погляди — стоит провозгласить мир, и все стремятся попасть туда при первой возможности. Я и сама была там с беднягой кузеном Лоундесом, тем, что считал себя заварочным чайником, если помнишь. Решили, что ему как-то сможет помочь гипнотизёр, и в то время Париж был просто наводнён англичанами. Это было как раз перед нашим знакомством. Так или иначе, я многих там знаю: возвратившихся emigres[2] и несколько дюжин друзей, с которыми познакомились ещё до войны, когда жила вместе с отцом. В Париже всё это не имело бы никакого значения — никто не знает или не интересуется тем, что уже прошло. Я вдова, и вообще любовная связь в Париже вовсе не событие — отношение к таким вещам там совсем другое. Кроме того, война скоро закончится: король вернётся — в Хартвеле д’Авре представил меня ему, ну ты понимаешь — и вновь появится старая добрая Франция. Умоляю, возьми меня с собой, Стивен.
— Что ж, хорошо, — согласился он. — Я зайду за тобой утром, в половине одиннадцатого. А вот и капитан Фортескью. Как ваши дела, сэр?— Я сожалею о том адском грохоте, которому вы стали свидетелями, — сказал капитан.
— Но такие происшествия неотделимы от семейной жизни. А раз наш долг плодиться и размножаться, то приходится с этим мириться. Вы восхищаетесь моими лилиями, как погляжу. Не правда ли, они великолепны? Вот эта вас точно заинтересует, доктор, — весьма редкая, привезённая мне из Кантона племянником, состоящим на службе в Компании. О боже, только не снова, — сощурясь и наклонившись к лилиям, воскликнул он. Горстка красных жучков спаривалась у него на виду, плодясь и размножаясь. — Собаки, подлые французские паразиты! Хотя этого тоже не отнять от садоводства.
Простите, я должен сходить за жидкостью для распыления.
***
Париж купался в очаровательном блеске: зелёные деревья, ласково припекающее солнце, практически голубая Сена, полные красок улицы. Многие оттенки этих красок составляли бессчётные мундиры, и все эти мундиры принадлежали врагу. Но разница между формой, которую войска Бонапарта и его союзники носили на грязном поле боя и тем полным облачением, что (они) надевали на усладу парижан, была столь разительна, что казалось (казалась – (форма казалась принадлежащей), принадлежащей вовсе не неприятелю. Она выглядела лишь чуточку воинственной и создавая ощущение грандиозной, великолепно срежиссированной постановки на блистающей своим великолепием огромной сцене.
Диана внесла свой вклад в этот водоворот цветов, надев васильково-голубое платье от матам Делонэ, изумительную шляпку, несколькими часами ранее купленную на Вандомской площади, и чёрный, больше похожий на шарф, кашемировый платочек — одеяние, заставлявшее многих ощутить уважительное почтение:(если последующее перечисление описаний разных джентельменов – то после каждого описания должна стоять точка с запятой, если описание одних джентельменов собирающих в себе все описания – то запятые – но тогда следует перестроить фразу или сделать из одной две) изысканных джентльменов в латунных шлемах с плюмажем из конского волоса; в серебряных нагрудниках, со звенящими клинками и шпорами, ташками;[3] шапками из медвежьего меха; в наброшенных лишь на одно плечо курточках-ментиках, как правило с золотым шитьем; в любопытных шляпах с квадратным или круглым верхом с алыми, пурпурными или вишнёво-розовыми сумочками. Величественные фигуры в до блеска начищенных сапогах с бакенбардами поворачивались к ней или начинали усиленно крутить усы. А Диана со Стивеном бродили по городу, показывая друг другу знакомые по давним временам дома, постоялые дворы и места игр.
— Здесь, — сказала Диана на Лебедином острове, — тут я и научилась играть в marelle[4] с девочками Пенфао. Мы чертили линии от балюстрады до того куста — боже, как он подрос! Последний квадрат, который мы звали «раем», почти под ним скрылся.
Стивен, как по-английски называется эта игра?
— Я точно не знаю, — немного поразмыслив, сказал он.Чтобы не выделяться из толпы они, с момента высадки с неприметного судна, которое курсировало между двумя странами с весьма частыми интервалами, нарочито игнорируемое властями и военно-морскими флотами обеих держав, говорили по-французски. Судно это вряд ли можно было считать полноценно картельным (ведь Бонапарт не осуществлял обмена пленными) или нейтральным, но оно часто перевозило полу-квази-псевдо-переговорщиков, обменивающихся информацией о военнопленных, известных писателей или натурфилософов, а в направлении Дувра доставляло красиво наряженных куколок, без которых английские дамы не были бы в курсе последней моды.