***
Стивен Мэтьюрин повернул лицо так, чтобы горизонтальные лучи заходящего солнца падали на него, пока он бреется. Само лицо было серым и бледнее обычного: примерно через час ему предстояло выступать в Институте перед самыми проницательными и выдающимися умами Европы. Его чёрный сюртук и атласные штаны, вычищенные и выглаженные, лежали рядом с новой, без единого пятнышка, рубашкой, шейным платком и шёлковыми чулками, на полу стояла пара блестящих башмаков с серебряными пряжками: намечался парадный выход, и хотя в Королевском обществе он бывал в обычных панталонах, в Париже такая выходка показалась бы неуместной со стороны прибывшего по такому случаю иностранного гостя.
— Входите, — прокричал он, услышав стук в дверь.— Месье Фове интересуется, может ли доктор Мэтьюрин принять его, — сказал слуга.
— Доктор Мэтьюрин бесконечно сожалеет, что не может сделать этого в данный момент, — Стивен продолжил бриться. — Но надеется иметь удовольствие встретить его в вестибюле.
Фове не был одним из выдающихся парижских учёных, но несомненно, слыл одним из самых щеголеватых, и уж точно самым настойчивым и неделикатным из людей. Вот уже в четвёртый раз он пытался воспользоваться тем, что Дюпюитрен представил его Стивену, и просил последнего доставить в Англию письмо для графа де Блака. Зная, что де Блака был главным советником изгнанного французского короля, можно было смело предположить, что письмо содержит торжественные заявления в непоколебимой верности Людовику XVIII, абсолютной преданности династии Бурбонов и крайнем неприятии царящей сейчас тирании: действительно, Фове практически так и сказал при второй их встрече. И Фове был не один такой, конечно же. За последние несколько недель к Стивену обращались и другие, желавшие выразить своё отношение к свержению Наполеона и возвращению короля. Большинство действовали тоньше и осторожнее, чем Фове, некоторые подсылали собственных жён, как более одарённых в решении подобных вопросов. Но действовали эти мужчины или женщины уклончиво или прямо как стрела, , доктор ничего не намерен был для них делать. Постоянно существовала большая вероятность встретить агента-провокатора, и в любом случае его визит в Париж не преследовал подобных целей: разведку, в строгом значении этого слова, он оставил на пристани в Дувре. Доктор вежливо слушал, выражал сожаление в собственном невежестве в вопросах политики и слабом знакомстве с французскими эмигрантами в Англии, и указывал на долг, которому верен — долг гостя вести себя совершенно пристойно. Так он себя и вёл. Временами его разум возвращался к Понсичу на Балтике, и он с особым рвением читал «Moniteur»,[10] выискивая новости из тех краёв, но в остальном оставался преследующим исключительно научные цели визитёром. Стивен выполнил препарирование отвердевшего ладонного апоневроза с Дюпюитреном. Конвисарт рассказал ему много интересного о своих новых методах аускульпации. Ещё он посетил три прекрасных концерта в отеле де Ламот. В общем, делал то, что и намеревался. Лишь изредка, из праздного любопытства, а вовсе не из-за научного интереса, он задавался вопросом, в какой степени все эти люди играют роли. Играют не слишком усердно, хотя некоторые весьма одарены и прекрасно информированы. Несмотря на эти явные признаки актёрства, в целом он пришёл к выводу, что Блейн оказался прав — хотя Империя и получила несколько чувствительных ударов, разрушаться она всё же не начала и одна оглушительная победа Бонапарта или даже несогласие среди союзников способны вновь послужить её укреплению практически до былой мощи. В любом случае, чтобы сломить её понадобиться изрядное количество боёв, а с умением тирана разделять своих врагов малейшая задержка может оказаться фатальной: новые армии проходили подготовку невероятно споро. Что до тех, которые вдруг обнаружили в себе любовь к Бурбонам, несомненно, вполне естественно, что люди, переживающие столь внушительную смену режима, должны обеспечить себе прикрытие для ещё одного возможного поворота. «Я узнаю больше этим вечером», — подумал он, с особой осторожностью держа в руках шейный платок. Ходили слухи о грандиозной битве, трёхдневном бое в Моравии, и встреча, конечно же, будет многолюдной: эти церемонии были возможно даже болеесветскими, чем научными и в добавок к учёным сводили вместе политиков, художников и модников: все они удивительно чутко ощущали пульс столицы.
Стивен надел сюртук, ощупал карманы, чтобы убедиться, что записки на месте, убрал очки с зелёными стёклами в футляр и, пытаясь успокоиться, направился к двери. «Мне стоит начать громким, твёрдым и уверенным голосом, так, чтобы было слышно на последних рядах», — подумал он, попросив привратника найти ему экипаж.