Своим характером этот чудак испортил даже его. Да, может статься, что придет день, когда они закроют магазин и пойдут с котомками за плечами, словно какие-то проповедники, будут ходить из села в село, от города к городу… станут мирить поссорившихся соседей, проповедовать и морочить людям головы речами о грехе и милосердии.
Сегодня Волент выпил больше обычного. Им овладела злость и желание попасть в компанию, где бы он мог орать, сквернословить, опрокидывать столы. Он выпроводил жену соседа, которая, как обычно, забежала к нему после закрытия парикмахерской, и побрел в город.
Заметив Блащака, он спрятался за табачный киоск. Он и сам не знал зачем. Не мог позабыть оплеуху, которую получил от жандарма? Конечно, не забыл, но в тот момент он об этом не думал. Он и правда не знал, почему спрятался, но знал точно, что караулит именно жандарма.
Блащаки жили на Почтовой, вахмистр ходил на службу мимо мясной, на презрительные взгляды Волента отвечал так высокомерно, словно по своему общественному положению и личным качествам стоял куда выше приказчика.
Ланчарич икнул от волнения, и Блащакова, проходившая как раз мимо киоска, вскрикнула. В пьяном мозгу Волента это прозвучало как вызов. Он выскочил из тени и угрожающе загремел.
— Ах, это ты? Кому собрался бить морду?
Блащак сразу же инстинктивно толкнул жену себе за спину. А мясник пер прямо на него, и жандарм в растерянности смотрел, как тот идет, будто слепой, с опущенными руками.
— Штево! — крикнула жена, скорее всего, для того, чтобы позвать на помощь.
Для Волента ее крик снова прозвучал сигналом. И, пьяно радуясь, что на обоих нагнал страху, он расхохотался. Противник явно не мог ни на что решиться, его связывало присутствие жены, а может, тишина площади, которую ему не хотелось нарушать, но больше всего, конечно, то, что он был не на службе и не в форме. Пока он раздумывал, Волент влепил ему такую оплеуху, что голова у Блащака одеревенела. Он почувствовал, как у него мгновенно вспухло ухо, кожа натянулась так, что едва не лопалась. Оглушенный, он пошатнулся, но тут же бросился на нападавшего. Они покатились по земле, борясь с таким сосредоточенным напряжением, что им некогда было ругать друг друга. Они не слышали даже, как женщина зовет на помощь. Жандарм, более ловкий и гибкий, высвободился из рук Волента, вскочил на ноги и, пока мясник поднимался, обрушил на его голову столько ударов, что Волент свалился и, ослепленный и беспомощный, остался лежать.
Крики тем временем привлекли дежурных из недалекой жандармерии. Но покуда прибежал патруль, Блащак уже приводил своего противника в сознание, потому что Волент словно бы заснул. Вахмистр решил, что случилось что-то неладное, злость его как рукой сняло, и он думал уже о последствиях и даже сердился на жену, которая подняла такой крик.
Подбежавшие жандармы поставили Ланчарича на ноги. Он очнулся, но, когда его уводили, ноги у него подламывались. Осознав, кто его поддерживает и куда ведет, он начал рваться: никуда, мол, не пойдет, пусть оставят его в покое, и, конечно, заработал еще. Тогда он начал материться и угрожать, что всех до одного зарежет.
Проснулся Волент за решеткой и понял, что дела его плохи. С трудом начал вспоминать, в какое дело впутался. И присмирел, поняв, что угодил в капкан. Голова трещала с похмелья и от оплеух. К нему никто не шел, хотя двери жандармерии все время открывались и закрывались. Неуверенность, которая мучила его, постепенно уступила место жгучей жажде. Он начал кричать, чтобы ему принесли воды. Сначала вежливо. Потом угрожающе. Наконец он понял, что жандармы притворяются глухими. Тогда начал орать, бить ногами в дверь и на все лады ругать всех жандармов, которые все бездельники и только и делают, что шляются по ночам, как шлюхи.
Когда он разошелся вовсю, в здание жандармерии вошел штабс-вахмистр Жуфа. Он решил посмотреть, кто там бушует. Ланчарич начал объяснять ему с пятого на десятое, как он сюда попал и как ему здесь не дают пить, но Жуфа не отвечал, а только мрачно смотрел ему в лицо, так что Волент не выдержал и принялся за него: какой, дескать, сволочью он командует.