Как только Речан ушел, Жуфа почувствовал, что он добился огромной победы, первой совершенно очевидной победы в этом городе. Он осознал и то, что вся злость у него пропала. От решения поставить Ланчарича перед судом, он, конечно, не отступит, но никакой другой инициативы, как первоначально предполагал, предпринимать не станет. Сверх того, как всякий самоуверенный и сильный мужчина, он не злился и на этого униженно просившего его посетителя. Речан казался ему смешным, но в то же время вызывал и долю симпатии. Он бы вот так просить не сумел даже за собственных сыновей. И должен был признать, что никакая просьба не канет в воду без отзвука, она создает хотя бы круги, которые пойдут по воде.
Речанова была права: план ее удался.
Во втором туре они с мужем должны были выбрать ловкого адвоката. Он был за Ольшанского или за Кафку и Лакатоша, она же сразу выбрала Белика. Речан возражал, жена стояла на своем. В судебной практике она не разбиралась, нет, но в жизни ни от кого не слышала, что в судах царит справедливость или что там соблюдается закон, только закон, и ничего, кроме закона. Она не слыхивала, чтобы человек выигрывал там потому, что у него чистая совесть, а у Волента к тому же совесть была отнюдь не чиста.
Аладара Белика коллеги считали паршивой овцой, а клиенты — хитрой лисицей. Первые утверждали, что он ловит рыбу в мутной воде, вторые не видели в этом ничего дурного, если дело касалось их шкуры. Снобистское общество, высшие паланкские круги с ним дел не имели, но на недостаток клиентов он жаловаться не мог и над своим банковским счетом слез не ронял.
Адвокатское бюро у него было внизу, в конце Розовой улицы, недалеко от авторемонтной мастерской, где у него вечно стояла в ремонте дряхлая «шкода-популар». Там Речаны его и обнаружили, прочитав на двери конторы записку, где клиентам надлежит его искать. Он не излучал приветливости, когда они рассказали ему, зачем пришли, и еще долго продолжал слушать механика, объяснявшего, в чем была неполадка в машине. Это волновало его больше — он куда-то собирался.
В конторе тоже не сменил гнева на милость, только надел на рубашку сатиновые нарукавники, сел к массивному письменному столу и начал смешно покусывать ручку. Это был небольшой человек, с виду близорукий, смуглый, ничего примечательного в его внешности не было.
Речанова повторила, зачем они пришли. Когда смолкла, он принялся разводить руками: дескать, у него много дел, дескать, он собирается переселяться в новую контору, которую еще надо обставить, к тому же он должен уехать. Но Речанова на это сказала, что они хотели бы нанять только его. С виду это на него не подействовало, он только пробормотал, что понимает, да, понимает, что раз человек попадает в такую ситуацию, то готов отвалить и побольше денег. Речан сообразил, куда гнет адвокат, и сказал, что если он возьмет дело в свои руки, то может от них требовать приличествующую сумму. Тогда Аладар Белик встал и не моргнув глазом заявил:
— Да, вы правы, уважаемые, это дело для меня. Заблудшие сироты — моя специальность. Тут есть, я бы сказал, за что зацепиться.
Провожая их, он улыбался и пообещал, что сразу же отправится к своему клиенту. Уж он подготовит его, как держать себя на суде.
По дороге домой супруги ворчали: какой, мол, хитрюга и выжига, как втер им очки, но, с другой стороны, хвалили друг друга, что сделали правильный выбор. Как раз такой адвокат им и нужен. Сразу сообразил что к чему. Как только он согласился взяться за дело, тут же посоветовал, чтобы они съездили в районный центр к судье доктору Филипу Конику.
Эва Речанова отправилась туда на следующий день и потом до суда ездила еще несколько раз. Выезжала первым утренним поездом, возвращалась последним, который прибывал в Паланк около полуночи. Пока ездила, все жаловалась, сколько сил на это уходит, и тогда возымела желание завести легковую машину, хотя бы небольшую.
До самого разбирательства в суде Волент усердно посещал своего адвоката. Сначала принимал его советы смущенно и долго не мог освоиться с его стилем работы, потом роль, которую Белик приготовил ему для суда, принял и терпеливо разучивал вместе с ним. Приходилось считаться с самым худшим, с тюрьмой, поэтому Волент ничем не хотел отягчать своего положения. На север не ездил, с контрабандистами не якшался, только возил в лес нужные запасы. (Конечно, совсем бросать этих дел он не собирался). По вечерам сидел дома, не пил и терпеливо ждал. Но терпенье терпенью рознь. Тревог у него только прибавилось.