И при последнем посещении тюрьмы она снова пошла к судье на квартиру, как они договорились, чтобы еще раз «поблагодарить» его, что он не осудил Волента на длительный срок, но все же посадил его, чтобы у нее оказался повод приходить к нему. Филип Коник был старый кот, и Эва Речанова влюбилась в него по уши. Это был первый мужчина, с которым она согрешила, после мужа — второй, которому она отдалась. Он совсем не походил на ее Речана, и на несколько недель она просто потеряла голову. Она и потом не могла его забыть, словно не Речан, а он был ее первым возлюбленным.
Как только Волент в конце июля вернулся из тюрьмы, она собрала чемоданы и поехала с дочерью навестить мать. Решила провести конец лета у родных, обойти знакомых, съездить и на близлежащие курорты: в Корытницу и Слиач, где раньше никогда не бывала, хотя от ее дома туда было рукой подать.
Мать с дочерью решили вернуться осенью, пусть мужчины помучаются одни.
Речановой надо было прийти в себя и подумать о будущем.
Они уехали рано утром. Речан их проводил и все удивлялся, зачем им столько чемоданов, какие же они едут разодетые, словно отправляются в Париж.
9
После возвращение Ланчарича из тюрьмы и отъезда женщин торговлю вел Речан, он даже отправлялся вместе с помощником по ярмаркам делать закупки, как бывало раньше, в первые месяцы после приезда в город. Ланчарич против этого не возражал, даже наоборот. Он снова вел себя как приказчик, выполнял поручения мастера и внешне весьма охотно, без возражений и упрямства, принял свою подновленную роль на этом дворе. Частично потому, что знал: после инцидента с жандармами и суда о нем слишком много говорят, да и сами жандармы наверняка сейчас следят за ним в оба глаза и за любое нарушение дадут ему по рукам; с другой стороны, он повиновался Речану из благодарности за то, что тот сделал ради его спасения. В общем, до поры до времени он оставил привычку действовать за спиной хозяина. Но такое состояние вечно длиться не может, а если кто-то попытается использовать его в своих целях, это способно вызвать в человеке обратную реакцию, и Воленту начало вскоре казаться, что мастер зажал его в клещи, использовав момент, когда он сопротивляться не мог.
Речан взял дело в свои руки, и оно начало приходить в упадок. Он очень ясно видел это по счетоводной книге, но не особенно огорчался, довольствуясь тем, что есть. Ему уже надоело бояться хозяйничанья приказчика и жены. Суд над Волентом и отъезд женщин пришлись ему кстати, он мог радоваться, что все, слава богу, обошлось. Единственное, что его мучило, — это чувство вины перед дочерью, состояние которой таяло по его вине, да еще некоторый страх перед женой, перед тем, что она скажет, когда вернется и подсчитает доход. Но все это были пустяки по сравнению с его прежними муками из-за неуемной инициативы помощника и алчности жены. Этого он забыть не мог. Но очевидно, что и это не заставило бы его провести в отсутствие жены столь радикальных перемен. Подлинный ужас на него нагнал суд и в еще большей мере — реплика вахмистра Жуфы насчет кувшина, который повадился по воду ходить. Кое-что добавили предвыборные визиты коллеги Полгара и благодетеля Добрика. Последний внимательно осмотрел его дом и был явно поражен тем, как невероятно разбогател мясник за это время. Добрик ничего ему не сказал, но удивления не скрыл. Он не стал задерживаться, и вообще от былого доброжелательства не осталось следа.
Полгар же вел себя совсем иначе. Дескать, им не в чем упрекать друг друга. Плел несуразицу по поводу Волента и своего приказчика и разных торговых сделок, из чего Речан, все прикинув и взвесив, наконец заключил, что у Волента существуют какие-то планы, а может, и торговые сделки, о которых никто из его семьи даже думать не мог, и, чем черт не шутит, не начнет ли в один прекрасный день Полгар его шантажировать? В его словах, в том, как он говорил, содержался какой-то намек.
Но теперь все оставили его в покое, конец лета он провел без неприятностей, страха и сомнений из-за того, что выпустил дело из своих рук. Тишь спокойной жизни нарушило только одно событие, еще более укрепившее в нем убеждение, что ему действительно не следует спускать глаз со своего помощника.
Однажды утром, когда Речан, поспешая на бойню, свернул на Торговую улицу, из ворот мясной вышла женщина в плаще. Сначала она высунула на улицу голову, потом выскользнула из ворот, прикрыла их и быстро направилась к площади. Часовой перед зданием таможенной инспекции заметил ее (чье, скажите на милость, внимание не привлечет одинокая женщина на пустынной улице?) Наклон его головы выдавал, что или он не узнает, кто это, или же, напротив удивляется тому, что видит.