— Да на какой ляд мне дом? — защищался растерянный Речан.
— Я же не могу сделать это сам. И если кто-то другой возьмется — в городе пойдут разговоры, но вас никто не заподозрит.
Мясник сидел ошеломленный и испуганный. Это была заманчивая, но заведомо опасная операция, и ему не хотелось иметь с этим ничего общего. Но он боялся сразу сказать «нет», ему надо было выиграть время, и поэтому он решил отложить решение до утра.
— Сдается мне, — продолжал приказчик, помолчав, — что дело в шляпе. Вы знать ничего не знаете. Завтра я на час-другой уйду из дома, а когда вернусь — скажу, что дом ваш, и так оно и будет. Старуха, услышав это, тоже сначала перепугалась: как же, мол, она доверит такие сокровища кому попало да как бы я ее не надул. Тогда я сказал, что до тех пор, пока все не будет на месте и пока не придет записка, что лекарства получены, я перетащу к ней в дом вещи вот отсюда — он показал под кровать: дам ей наши вещи в залог. Ей это понравилось, но все равно она еще боялась, тогда я поклялся ей крестом, но, чтобы ее совсем успокоить, придется сходить с ней в церковь. Она хотела идти к самому священнику, но, кажется, удалось ее отговорить.
Снова воцарилась тишина. Волент предоставил своему мастеру возможность думать, а сам спокойно попивал и покуривал; мол, он свое сказал.
Речан несколько раз взглянул на часы, намекая, что время позднее, встал, рассеянно потер вспотевшее темя, постоял немного у стола и вдруг сказал, что должен обо всем как следует подумать. Решение свое он скажет утром.
Волент, скрыв досаду, молча кивнул и поднялся, чтобы проветрить комнату, потому что он тоже собирался спать. Больше он не сказал ни слова.
Речан простился и вышел.
Волент пожелал ему, вернее, буркнул: спокойной ночи.
Жена, к его радости, давно спала, Речан тихонько разделся, юркнул под перину, осторожно накрылся и сразу заснул, как будто в голове у него не было ни единой мысли.
Утром, едва он поднялся, умылся и перекусил, отправился на Парковую улицу. Прошелся по ней, не обратив внимания ни на один из домов, ему даже в голову не пришло спросить, который принадлежит вдове Селмециовой. Он и сам не знал, чего он тут ищет. Из дому он ушел со смутной надеждой, авось здесь что-то его осенит. Но, кроме новых опасений, в голову ему ничего не приходило. Да и чего он, собственно, хотел? Может, увидеть, что здесь на улице кто-то покупает дом, и узнать, что покупают как раз «его» дом и ему больше незачем беспокоиться. Или, может, надеялся, что Волент в конце концов оставит эту сумасбродную идею и сам признает, что был слишком смел, или все решится само собой. Решится в его отсутствие и без его участия.
— Ты ходил посмотреть? — спросила жена, когда он вернулся. Она со счастливой улыбкой поднялась от стола, словно хотела приветствовать его после долгой дороги.
— Чего смотреть-то? — оторопел он.
— Дом, конечно, — засмеялась она, думая, что он скрывает от нее, когда она и так все уже знает.
Тут до него дошло, что Волент его предал. Он почувствовал горечь во рту.
— Ну, какой он? Эва уже одевается, мы тоже пойдем посмотреть. Ой, как я рада, боже мой! — воскликнула Речанова. — Вот это да! Вот это да! Волент просто чудо! Счастье, Штево, такое счастье нам привалило!
— Где Волент? — спросил он деловито.
— Пошел в деревню договариваться со своими дружками.
Его прошиб пот.
Полный негодования, он сначала стоял столбом, потом принялся ходить из угла в угол по кухне, а когда жена не поняла, чего он мечется, гневно начал выговаривать ей, как это они посмели решить такое рискованное дело за его спиной, потому что сам он никогда бы не ввязался в такую опасную сделку.
Разразился ужасный скандал, первая их большая ссора в Паланке. Речан не уступал, он даже сам поражался своему страху и упорству, кажется, впервые в жизни он так наорал на жену, та аж смутилась, хотя, опомнившись, доказала, что умеет кричать не хуже его.
Потом на кухню прибежала дочь Эва и, поняв, о чем речь, тоже набросилась на отца. Тогда Речан отступил и притих. Совесть его была чиста. Когда он вышел во двор, с виду еще рассерженный, и направился к бойне, то уже мог без угрызений совести подумать, что на самом-то деле он был заинтересован именно в таком исходе. Собственно говоря, перед ним уже ночью замаячила надежда, что все произойдет и решится именно так, потому-то он заснул спокойно и беззаботною.
И Эва, дочь, теперь, наверно, поймет, какую жертву он ей принес. Этим он частично искупил свою вину перед ней.