Включил свет, слез с кушетки, оделся, сходил в сарай за велосипедом, сел на него и поехал на Торговую улицу посмотреть, заперты ли ворота мясной. Он спешил вниз, раздраженный. Женщины, уходя из дому, не заперли ворота. Да, он был дома, они знали, что он никуда не уйдет, но ворота такого большого дома должны быть на запоре и днем!
Нажимал на педали, хмуро смотрел на конус света, который мчался впереди него, и бормотал:
— Господи, уж эти женщины! Уж эти женщины! Ума ни на грош!
Ему вспомнилось, как она (он думал о жене) вбежала к ему на кухню, и он криво усмехнулся. Ворвалась с карандашом и длинным листом бумаги, исписанным сверху донизу цифрами.
— Штево! — крикнула еще в дверях, глаза у нее так и сияли. — Штево, смотри, что у меня получилось… ой, боже, ужас! Через наши руки, вот!.. — Протянула ему бумагу. — Вот здесь, господи боже мой, я подсчитала… Штево, ох боже мой! Через наши руки прошел милли-о-о-он! Милли-о-о-он!
Он оглянулся не стоит ли кто за дверьми.
Она расплакалась.
— А я-то думал, что такое случается только за морем, — сказал он.
— Американцы, мы американцы… — все повторяла она и ходила с бумагой на кухне, уже совсем забыв, что хотела показать ее ему.
Ворота на Торговой улице он нашел запертыми. Домой возвращался, шагая рядом с велосипедом, и время от времени довольно посвистывал.
В одно из следующих воскресений, когда установилась прекрасная теплая погода, на недалеком курорте открывался новый сезон. По этому поводу устраивались скачки, проводились футбольный и волейбольный матчи, приезжал луна-парк, и вечером в парке и на террасе курортного ресторана устраивались танцы под зажженными лампионами. И естественно, собиралось много народу из ближней и дальней округи, а уж паланчане, конечно, такого случая пропустить не могли.
Жена и дочь Речана заказали на воскресенье коляску. Когда они вернулись из костела, она уже ждала их у ворот. Быстро переоделись, надели широкие соломенные шляпы с лентами, взяли солнечные зонтики и отправились, чтобы, боже упаси, не прибыть последними. Они очень спешили, надевая желтые, как солома, летние платья, ведь все знакомые наверняка уже в пути. Когда Речан увидел, с каким достойным видом обе прошли по саду, он не мог не признать, что из дома вышли две настоящие дамы. Они буквально плыли. А как обе были хороши! Стало обидно, что он с ними живет не в ладу. Пожалуй, он с удовольствием проехался бы тоже, но они уже давно не приглашали его, он ведь все еще не переоделся в новое, вот ему и пришлось оставаться дома. Курортных забав он не жаждал, ему только хотелось прокатиться со своими красивыми женщинами, куда-то их отвезти.
Коляска прогромыхала городом и заняла место в строю колясок, пролеток, автомобилей, мотоциклов и велосипедов. В этот прекрасный день все устремилось к одному центру — курорту, увлекая и радуя пассажиров, разодетых в пестрые летние одежды.
Эву-младшую убаюкивало покачивание коляски, и она с трудом преодолевала дремоту, а мать, сидевшую под зонтиком гордо выпрямившись, с сосредоточенным выражением на гладком, красивом лице и холодным взглядом ярко-синих глаз, быстрая езда, дуновение свежего ветерка, бег лошадей и стук подков, приподнятый, праздничный настрой всей этой процессии погрузили в размышления.
Последнее время муж казался ей все более подозрительным. Более подозрительным? Она говорила так, потому что все еще не решалась признаться себе самой, что он становится для нее обузой. Она не могла его понять, собственно, она никогда его хорошенько не понимала, а сейчас тем более, поскольку была слишком занята собой. Она не принадлежала к числу тех женщин, которые приспосабливаются к мужьям и умеют войти в их положение. Отца своего она почти не помнила, ее воспитывали мать с бабкой, вечно клянущие судьбу и своих никудышных мужей. Дед пил, у него были, как говорится, обе руки — левые, он что ни день колотил бабушку, а отец удрал от матери и детей в Америку и как в воду канул. Не удивительно, что Эва Речанова считала всех мужиков мерзавцами. Вернее было бы сказать, что мужчин она не любила, и при случае вспоминала бабкино изречение: «От этого племени одна морока, и зачем они только на свет родятся, да ничего не попишешь, поначалу-то Бог мужика сотворил, а потом уж — бабу». Только теперь, созрев, она начала менять свое мнение в лучшую сторону.