Речан прослушал по радио католическую мессу. Новая служанка, к которой еще никто в доме не успел привыкнуть, была сегодня выходная, и поэтому еду он приготовил себе сам. В ресторан, куда его звал обедать Волент, пойти не захотел, хотя там мог себе позволить двойную порцию мяса, ведь продовольственные талоны, которые прикладывались к счету, у него, разумеется, были. Да он мог обойтись и без них, ведь правила распространялись далеко не на каждого посетителя, и, уж во всяком случае, не на такого, который мог быть полезным владельцу гостиницы или ресторана или был в состоянии заплатить за обед втридорога.
Рестораны и кафе манили Речана: проходя мимо, он потягивал носом воздух, вдыхал теплые запахи кухни, пивных, ароматы черного кофе и духов, но посидеть там не решался, нет, к этому он не был приучен. Было жаль терять время, к тому же он не умел перекинуться словцом с малознакомыми людьми, не умел пользоваться меню, не разбирался ни в винах, ни в ценах. Как-то раз в привокзальном ресторане заказал себе кофе и, переливая его из металлического сосуда в чашку, забыл придержать ложечкой гущу, кофе сначала вообще не тек, но, когда он наклонил сосуд, он весь вылился на чистую скатерть. Речан перепугался, бросил на стол крупную купюру, о чем впоследствии долго сожалел, и «по-английски» смылся. И еще много лет спустя, вспоминая этот маленький эпизод, он испытывал страх. С тех пор он всегда нервничал и чувствовал себя неуверенно за чужим столом.
Он поел, вымыл посуду, покурил, вздремнул, наслаждаясь тишиной, нарушаемой только тиканьем часов да шуршаньем ветерка в листве, и на минутку вышел в сад. Скрытый в теплой, прогретой солнцем зелени, он прислушался к звукам города, неторопливым и вялым, и снова закурил. Потом его одолело желание тихонько что-нибудь спеть. Не долго думая, он начал насвистывать, но свист как-то не вязался с этим окружением — вспомнилось поверье, что на тех, кто не был на святой мессе в воскресный день, вот так в лесу шипят змеи. Испуганно оглянулся и тихонько затянул на горский манер: «Ах, за что меня чабан кля-ал…» Это была несмелая попытка. Продолжал он уже громче: «Ах, за что меня чабан кля-ал, что я дома не ночева-ал, а ночевал у своей милой, этой ночкой поза-апрошлой».
На душе полегчало.
Речан шел по Торговой улице, вдыхая уличные запахи. За открытыми окнами еще звякала посуда, плескала вода, звучало радио. Кое-где слышался говор, звон стаканов. Пахло кофе, булочками с ванилью. По запахам, которые доносились из домов на улицу, Речан определял, что там сегодня готовили на обед, что пекли и жарили. Пахло говяжьими и овощными супами, шницелями, жарким, гусятиной, утятиной, индейкой, компотами, салатом с уксусом, маринованными огурцами. И конечно, зеленью, ошпаренной травой, землей из садов и цветами, цветами, цветами, как будто здесь стоял вечный Троицын день. Ах, этот душный запах сирени! Кое-где тянуло конюшней и колесной мазью, кое-где резко пахло бензином, машинным маслом, разогретыми шинами и лаком. Он различал и другие запахи, которых не мог определить. Это были запахи людского жилья, в каждом доме свои, обусловленные тысячами различий, какие присущи только людям: например, количеством рубашек или вероисповеданием. А взятые вместе, они создавали типичный запах той или иной улицы.
Так он дошел до мясной и, проверив потихоньку замки на жалюзи, вздохнул спокойно. Осторожно подошел к воротам, заколебался, входить ли во двор, но тут начала лаять собака. Видно, заметила в подворотне носки сапог и рванула вперед. Ее громкий лай, словно бы немного замедленный и ленивый, буквально гремел под сводами ворот, и Речан решил сунуть ключ в замок. Собака учуяла его, заскулила и, виляя хвостом, впустила внутрь.
— Рекс, — приветливо сказал мастер, довольный его бдительностью.
Они вошли вместе, но собака, сделав несколько шагов, побежала вперед. Солидно, как и положено сенбернару.
На заборе бойни сушились выстиранные рогожи из производственного зала и белые простыни, которыми прикрывали мясо. Рядом с ними было прислонено большое домашнее корыто, с которого еще стекала вода. На скамье под окнами первой комнаты сидел Волент в трусах, с мокрой головой — вероятно, только что вымывшийся. Он, покуривая, обсыхал на солнышке, у ног его стоял стеклянный кувшин с вином. В руках он держал старую книгу большого формата, иллюстрированную венгерскую хрестоматию с картинками, изображающими рабочие инструменты, оружие, крепости, силачей и шутов, лошадей, коров, ландшафты, хутора, королей, императоров… Читая, он с довольным видом потирал себе грудь и шевелил пальцами ног.