Волент с Речановой рассмеялись.
— Привезли? — спросил мужчина и улыбнулся Речановой.
— Ничего тебе не везем, Габикам, всё таможенники отобрали, водки тоже нет, ее чендёри — жандармы вылакали, мать их, пьют как сапожники! — пошутил Волент.
— Ах ты, — замахнулся тот на Волента шляпой, — я уже с утра сено курю, как на фронте!
— Да везем, все, что надо, везем, пан Габор, — успокоила его мясничиха. — Волентко вас не забыл.
— Вот злодей-то. — Мужчина ударил Волента по плечу и тут же присел, чтобы не получить сдачи и чтобы кусты не сорвали его с подножки. Вскорости он снова появился в окне, сконфуженно улыбаясь.
Это был еще молодой, преждевременно поседевший мужчина, исхудалый и убогий. Прошлой осенью на кукурузном поле возле самой границы в него выстрелил бывший друг, тоже сторож с городских виноградников. Вышло все из-за женщины — жены Габора; приятели решили завершить соперничество действительно по-пански — стреляться. Дуэль не состоялась, так как их обнаружил таможенник, но друг все же выстрелил в Габора, притом из укрытия. Габор попал в больницу, а тот — второй — погиб во время перестрелки при переходе границы.
Когда приехали на место, Речанова взяла в руки плетеную бутыль и сумку. Пока мужчины перетаскивали мешки, она с удовольствием осмотрела свое хозяйство.
Строения были укрыты густым кустарником на маленькой поляне, так что с дороги видны не были. До них надо было идти минут десять. Тропинки не оказалось. Последний владелец хутора был, по-видимому, пчеловод, о чем и свидетельствовали два ряда опрокинутых за домом ульев. Сам домишко был маленький, из дерева и кирпича-сырца, под соломенной крышей. Дом, двор, колодец с журавлем и два небольших амбара окружал плетень из ивовых прутьев, колья его пустили корни и выгнали лист. Плетень от этого укрепился, ожил и естественным путем рос в высоту, не боясь непогоды. Ивовые прутья для этого и годятся. Амбары стояли немного в стороне от дома, и вопреки душному запаху расцветших акаций, шиповника, лесных трав и цветов от них исходила ни с чем не смешивающаяся вонь свинарников. К счастью, она была не столь уж крепка, чтобы чувствоваться на дороге, а если кто и унюхивал, то, скорее всего, решал, что где-то недалеко в кустах расположилось стадо кабанов, и старался поскорей убраться. Стены амбаров потрескались и осели. Волент с Габором поэтому зашпаклевали их мхом, сеном, соломой, обили досками и укрепили акациевыми кольями. Внутри, в очень умело сбитых загонах, хрюкало, визжало и издавало свои запахи стадо подросших поросят, уже сейчас целое богатство паланкского мясника Речана, хотя тот, бедняга, об этом и знать не знал. Богател против воли. Такое тоже случается.
Если бы не поросячий визг, здесь было бы тихо, как в любом другом расцветшем акациевом лесу.
Речанова с наслаждением осмотрела все, что принадлежало ей, в первую очередь поросят, которые рассмешили ее, и, когда вышла во двор к колодцу, оперлась о него, поставила ногу на камень и с чувством невероятного счастья уставилась на лес, словно ее ожидало еще большее наслаждение. Она сама не знала, что из близкого и отдаленного будущего так волновало ее.
— Ах, день-то какой! — вздохнула она.
Эта поляна в лесу, одинокий дом и хлевы, полные свиней, будоражили ее душу. Иногда она гордо улыбалась, но тут же поскорее опускала голову, чтобы не спугнуть счастье.
Мужчины перетащили из машины мешки с кормом и пошли в свинарники. Волент интересовался каждой свиньей, как догадалась Речанова, хотя разговаривали они по-венгерски. Он расспрашивал, как каждая из свиней жрет и прибавляет в весе, интересовался всем, как настоящий хозяин.
Надо было выхолостить двух поросят: первая операция удалась не совсем, они еще поддавались соблазнам пола и поэтому недостаточно прибавили в весе.
Габар с Волентом приготовили спирт, на печку в кухоньке поставили кастрюлю с водой и прокипятили в ней острый окулировочный нож. Свиней связали и вынесли к колодцу. Волент отпускал по адресу своих жертв такие шуточки, что Габор весь сгибался от хохота. Речанова тоже не могла побороть смеха. Она решила помочь им во время операции.
Свинья лежала на боку, ноги у нее были связаны, она дрожала и беспокойно похрюкивала и, едва мужчины подошли к ней с ножом, начала кидаться и метаться. Они придавили ее коленями. Речанова смотрела на это минуту, потом побледнела и невольно приложила руку туда, где, как ей казалось, у нее аппендикс. Когда Волент пальцем прижал к брюху борова острый нож, который под сильным давлением легко вошел под кожу и в мгновение хлынула кровь, свинья жутко завизжала и захрипела. Мясничиха стиснула колени и задрожала, как осиновый лист, ей пришлось поскорее уйти от них за дом. Этих мужиков она теперь просто видеть не желала, они стали ей противны.