Нет, не дерзнем, но воскликнем убо: за здравие и долгоденствие его вашества Дмитрия Павловича Козелкова! Ура!
- Благодарю вас! - отвечал Митенька и, обратившись к дамам, прибавил; - Mais il a le don de la parole! <Но у него дар слова!> - Приходи ужо! водки дам! - сказал хозяин.
Наконец обед кончился. Провожая свою даму в гостиную, Митенька дерзнул даже пожать ей локоть, и хотя ему не ответили тем же, однако же и мины неприятной не сделали. Митеньку это ободрило.
- Так судьба наших спектаклей в ваших руках? - сказал он.
- Да; я постараюсь... если Платон Иваныч позволит...
- О, мы нападем на него всем обществом! Но вы представьте себе, как это будет приятно! Можно будет видеться... говорить!
Предводительша легонько вздохнула.
- Репетиции... трепетное мерцание лампы... - начал было фантазировать Митенька.
- Вашество! милости просим в кабинет! господа! милости просим! - приглашал гостеприимный хозяин.
Митенька должен был покориться печальной необходимости; но он утешался дорогой, что первый толчок соединению общества уже дан и что, кажется, дело это, с божьею помощью, должно пойти на лад.
Был уж девятый час вечера, когда Митенька возвращался от предводителя домой. Дрожки его поравнялись с ярко освещенным домом, сквозь окна которого Митенька усмотрел Штановского, Валяй-Бурляя и Мерзопупиоса, резавшихся в преферанс. На столике у стены была поставлена закуска и водка. По комнате шныряли дети. Какая-то дама оливкового цвета сидела около Мерзопупиоса и заглядывала в его карты.
- Чей это дом? - спросил Митенька кучера.
- Советника Мерзаковского!
"Га! помирились-таки! - подумал Митенька, - ну, и здесь, с божьею помощью, дело, кажется, пойдет на лад!"
Возвратившись домой, Митенька долгое время мечтал.
"Кажется, что дело не дурно устраивается, - думал он, - кажется, что уж я успел дать ему некоторое направление!"
Он подошел к зеркалу, поставил на стол две свечи и посмотрелся - ничего, хорош!
- Что ж это они всегда смеялись, когда на меня глядели? - произнес (он), - что они смешного во мне находили?
Митенька решил, что это было не что иное, как пошлое школьничество, и пожелал отдохнуть от трудового дня.
- Что же, когда Дюсе деньги-то посылать будете? - спросил старик-камердинер Гаврило, снимая с него сапоги.
Митенька молчал и притворился погруженным в глубокие соображения.
- Ведь Дюса-то Никиту-маркела перед отъездом ко мне присылал. "Ты смотри, говорит, как у барина первые деньги будут, так беспременно чтобы к нам посылал!"
Митенька все молчал.
- Что же вы молчите! нешто я у Дюса-то ел!
- Молчать, скотина!
- Как я могу молчать? Я дело завсегда говорить должен!
- Цыц, каналья!
Митенька лег спать и видел во сне Дюссо и хорошенькую предводительшу.
"НА ЗАРЕ ТЫ ЕЕ НЕ БУДИ"
К несчастию для Митеньки, в Семиозерске случились выборы - и он совсем растерялся. Уж и без того Козелков заметил, что предводитель, для приобретения популярности, стал грубить ему более обыкновенного, а тут пошли по городу какие-то шушуканья, стали наезжать из уездов и из столиц старые и молодые помещики; в квартире известного либерала, Коли Собачкина (47), начались таинственные совещания; даже самые, что называется, "сивые" - и те собирались по вечерам в клубе и об чем-то беспорядочно толковали... Дмитрий Павлыч смотрит из окна своего дома на квартиру Собачкина и, видя, как к крыльцу ее беспрерывно подъезжает цвет российского либерализма (48), негодует и волнуется.
- И за что они мне не доверяют! за что они мне не доверяют! - восклицает он, обращаясь к правителю канцелярии, стоящему поодаль с портфелью под мышкой.
- Чувств, вашество, нет-с...
- Если им либеральных идей хочется, то надеюсь...
- Уж чего же, вашество, больше!
- Потому что хотя я и служу... однако не вижу, что же тут... предосудительного?
И Дмитрий Павлыч, с грустью в сердце, удаляется к себе в кабинет подписывать бумаги.
- Спустите, пожалуйста, шторы! - обращается он к правителю канцелярии, - этот Собачкин... я просто даже квартиры его выносить не могу!
Но и при спущенных сторах дело спорится плохо. Козелков подписывает бумаги зря и все подумывает об том, как бы ему "овладеть движением". План за планом, один другого беспутнее, меняются в его голове. То он воображает себе, что стоит перед рядами и говорит: "Messieurs! вы видите эти твердыни? хотите, я сам поведу вас на них?" - и этою речью приводит всех в восторг; то мнит, что задает какой-то чудовищный обед и, по окончании, принимает от благодарных гостей обязательство в том, что они никогда ничего против него злоумышлять не будут; то представляется ему, что он, истощив все кроткие меры, влетает во главе эскадрона в залу...
И видится ему, что, по исполнении всех этих подвигов, он мчится по ухабам и сугробам в Петербург и думает дорогой заветную думу...
- Стани... - шепчет эта заветная дума, но не дошептывает, потому что ухаб заставляет его прикусить язык.
- Слава! Слава! Слава! - позвякивает в это время колокольчик (49), и экипаж мчится да мчится себе вперед...
- А знаете ли что? - говорит Дмитрий Павлыч вслух правителю канцелярии, - я полагаю, что это будет очень недурно, если я, так сказать, овладею движением...
Правитель канцелярии не понимает, но делает вид, что понимает.
- "Овладеть движением" - это значит: стать во главе его, - толкует Козелков, - я очень хорошо помню, что когда у нас в Петербурге буянили нигилисты (50), то я еще тогда сказал моему приятелю, капитану Реброву: чего вы смотрите, капитан! овладейте движением - и все будет кончено!
Дмитрий Павлыч опять задумался, и опять в ушах его загудел колокольчик, позвякивая: слава! слава! слава!
- Просто, пойду сейчас к Собачкину, - заговорил он, - и скажу:
"Messieurs! за что вы мне не доверяете? Поверьте, что хотя я и служу, но чувства мои, messieurs... я полагаю"...
- Это точно-с, - ввернул свое слово правитель канцелярии.
- Потому что, в сущности, чего они желают? они желают, чтоб всем было хорошо? Прекрасно. Теперь спросим: чего я желаю? я тоже желаю, чтоб всем было хорошо! Следовательно, и я, и они желаем, в сущности, одного и того же! Unitibus rebus vires cresca parvunt! (51) как сказал наш почтеннейший Михаил Никифорович в одной из своих передовых статей!
Правитель канцелярии, услышав эту неслыханную цитату, чуть не захлебнулся.
- А как поступал мой предместник в подобных случаях? - спросил его Дмитрий Павлыч.
- Просто-с. Они, вашество, больше так поступали: сначала одних позовут - им реприманд сделают, потом других позовут - и им реприманд сделают. А иногда случалось, что и стравят-с...
- То есть как же это - стравят?
- А так-с, одних посредством других уничтожали-с... У них ведь, вашество, тоже безобразие-с! Начнут это друг дружке докладывать: "Ты тарелки лизал!" - "Ан ты тарелки лизал!" (52) - и пойдет-с! А тем временем и дело к концу подойдет-с... и скрутят их в ту пору живым манером!
- Гм... Это недурно! - молвил Козелков и насупил брови, - только как же это? надобно какой-нибудь предлог!
- А вы, вашество, вот что-с. Позовите кого постарше-с, да и дайте этак почувствовать: кабы, мол, не болтали молодые, так никаких бы реформ не было; а потом попросите из молодых кого, да и им тоже внушите: кабы, мол, не безобразничали старики, не резали бы девкам косы да руками не озорничали, так никаких бы, мол, реформ не было. Они на это пойдут-с.
- Вы полагаете?
- Верно-с. И почнут они промежду себя считаться... а дня этак за два до срока вашество и напомните, что скоро, дескать, и по домам пора... Шары в руки, и дело с концом-с!
- Гм... это недурно. Благодарю.
Правитель канцелярии давно уж ушел, а Козелков все ходит по комнатам и все о чем-то думает, а по временам посматривает на окна либерала Собачкина, за которыми виднеются курящие и закусывающие фигуры.
Предложенная правителем канцелярии программа понравилась ему.
Мало-помалу он до того вошел во вкус ее, что даже заподозрил, что он совсем не Козелков, а Меттерних. "Что такое дипломация?" - спрашивает он себя по этому случаю и тут же сгоряча отвечает: "Дипломация - это, брат, такое искусство, за которое тебе треухов надавать могут!" Однако и на этой горестной мысли он долго не останавливается, но спешит к другой и, в конце концов, даже приходит в восторженность. "Дипломация, - говорит он, - это все равно что тонкая, чуть-чуть приметная паутина: паук стелет себе да стелет паутину, а мухи в нее попадают да попадают - вот и дипломация!"
- A nous deux maintenant! <Кто кого!> - воскликнул он, весело потирая руки и обращаясь к какому-то воображаемому врагу, - посмотрим! посмотрим, messieurs, чья дипломация одержит победу!