***
А в городе между тем происходила толкотня и суета невообразимая. Не только гостиницы, но и постоялые дворы были битком набиты; владельцы домов и квартиранты очищали лучшие комнаты своих квартир и отдавали их под постой, а сами на время кой-как размещались на задних половинах, чуть-чуть не в чуланах. Целые обозы мелкопоместных дворян ежедневно прибывали в город и удивляли обывателей своими новенькими полушубками и затейливыми меховыми шапками. Предводитель только пыхтел и отдувался, потому что весь этот люд ему надобно было разместить, обогреть и накормить. Мелкопоместные понимали, что в них имеется нужда, знали, что случаи такого рода повторяются не часто (раз в три года), и спешили воспользоваться своими правами широкою рукой. На улицах все чаще и чаще встречался тот крепкий, сельским хлебом выкормленный народ, при виде которого у заморенного городского жителя уходит душа в пятки. Румяные щеки, жирные кадыки, круглые и обширные затылки, диковинные шапки - вот спектакль, который представляли городские улицы с утра до вечера. В клубе шло почти что столпотворение.
Предводитель пыхтит и отдувается. Выборы положительно живого его обжигают. "Вы, батюшка, то сообразите, - жалеючи объясняет мелкопоместный Сила Терентьич, - что у него каждый день, по крайности, сотни полторы человек перебывает - ну, хоть по две рюмки на каждого: сколько одного этого винища вылакают!" И точно, в предводительском доме с самого утра, что называется, труба нетолченая. Туда всякий идет, как в трактир, и всякий не только ест и пьет, но требует, чтобы его обласкали. Каждый день предводитель устраивает у себя обеды на сорок - пятьдесят персон и угощает "влиятельных"; но этого мало: он не смеет забыть и про так называемую мелюзгу. Он шутит с ними, называет их Иванычами; он пожимает им руки и влиятельнейшим из них посылает даже бламанже ("Татьяна Михайловна кланяться приказали и велели доложить, что сами на тарелку накладывать изволили"). Одна мысль денно и нощно преследует его: а ну, как прокатят на вороных!
Супруга Платона Иваныча очень усердно ему содействует. Она устраивает спектакли и лотереи в пользу детей бедных мелкопоместных, хлопочет о стипендиях в местной гимназии и в то же время успевает бросать обворожающие взгляды на молодых семиозерских аристократов и не прочь пококетничать с старым графом Козельским, который уже три трехлетия сряду безуспешно добивается чести быть представителем "интересов земства" и, как достоверно известно, не отказывается от этого домогательства и теперь.
Митенька забыт и заброшен; его не приглашают даже распоряжаться на репетициях, чтобы не дать ни малейшего повода подумать, что между "земством" и "бюрократией" существует какая-нибудь связь. Тем не менее, несмотря на все усилия предводителя достигнуть единодушия, общество видимо разделилось на партии. Главных партий, по обыкновению, две: партия "консерваторов" и партия "красных". В первой господствуют старцы и те молодые люди, о которых говорят, что они с старыми стары, а с молодыми молоды; во второй бушует молодежь, к которой пристало несколько живчиков из стариков. "Консерваторы" говорят: шествуй вперед, но по временам мужайся и отдыхай! "Красные" возражают: отдыхай, но по временам мужайся и шествуй вперед! Разногласие, очевидно, не весьма глубокое, и дело, конечно, разъяснилось бы само собой, если б не мешали те внутренние разветвления, на которые подразделялась каждая партия в особенности и которые значительно затемняли вопрос о шествовании вперед.
Таких разветвлений было очень много. "Консерваторы" насчитывали их три.
Была, прежде всего, партия "маркизов", во главе которой стоял граф Козельский и которая утверждала, что главное достоинство предводителя должно состоять в том, чтобы он обладал "грасами". Сам граф был ветхий старикашка, почти совершенно выживший из ума, но, с помощью парика, вставных зубов и корсета, казался еще молодцом; он очень мило сюсюкал, называл семиозерских красавиц "belle dame" и любил играть маркизов на домашних спектаклях. Партия эта была малочисленна, и сколько ни старался граф попасть в предводители, но успеха не имел, и вместо предводительства всякий раз был избираем в попечители губернской гимназии. Другая партия (партия "крепкоголовых"), во главе которой стоял Платон Иваныч, утверждала, что для предводителя нужно только одно: чтоб он шел неуклонно.
Сторонники ее были многочисленны и славились дикою непреклонностью убеждений, вместимостью желудков, исполинскими размерами затылков, необычайною громадностью кулаков и способностью производить всякого рода шумные манифестации, то есть подносить шары на блюде, кричать "ура!" и зыком наводить трепет на противников. Самые отважные люди других партий приходили в смущение перед свирепыми взглядами этих допотопных мастодонтов, и в собраниях они всегда без труда овладевали всяким делом.
Платон Иваныч знал это и потому ревниво следил, чтоб никто другой, кроме его, не присвоил права прикармливать этих новых эфиопов. Наконец, третья партия называлась партией "диких" и также была довольно многочисленна.
Члены ее были люди без всяких убеждений, приезжали на выборы с тем, чтобы попить и поесть на чужой счет, целые дни шатались по трактирам и удивляли половых силою клапштосов и уменьем с треском всадить желтого в среднюю лузу. Многие из них были женаты и обладали многочисленными семействами, но все сплошь смотрели холостыми, дома почти не жили, никогда путным образом не обедали, а все словно перехватывали на скорую руку. К общественным делам они были холодны и шары всегда и всем клали направо. Что касается до партии "красных", то и она разделялась на три отдела: на так называемых "стригунов", на так называемых "скворцов" и на так называемых "плакс или канюк". К "стригунам" принадлежали сливки семиозерской молодежи, люди с самоновейшими убеждениями и наилучшим образом одетые. "Стригуны" мечтали о возрождении и в этих видах очень много толковали о principes <принципах>.
На Россию они взирали с сострадательным сожалением и знания свои по части русской литературы ограничивали двумя одинаково знаменитыми именами:
Nicolas de Bezobrazoff и Michel de Longuinoff, которого они, по невежеству своему, считали за псевдоним Michel de Katkoff. В крестьянской реформе они, подобно г. Н.Безобразову, видели "попытку... прекрасную!", но в то же время утверждали, что если б от них зависело, то, конечно, дело устроилось бы гораздо прочнее. "Скворцы" собственных убеждений не имели, но удачно передразнивали "стригунов", около которых преимущественно и терлись. Это были веселые и совершенно пустые малые, которые выходили из себя только тогда, когда их называли "скворушками". Они сразу полюбили Козелкова, и Козелков тоже полюбил их сразу, и, конечно, между ними непременно установилось бы entente cordiale <сердечное согласие>, если б политические теории "стригунов" о самоуправлении, о прерогативах земства и бюрократическом невмешательстве не держали "скворцов" в постоянном страхе.
"Это бюрократ!" - говорили "скворушки", с некоторым смущением указывая на Митеньку... Что же касается до "плакс или канюк", то партия эта была не многочисленна и почти исключительно состояла из мировых посредников.
Таковы были эти "великие партии", лицом к лицу с которыми очутился Дмитрий Павлыч Козелков. Мудрено ли, что, с непривычки, он почувствовал себя в этом обществе и маленьким и слабеньким.
Тем не менее он все-таки решился попытать счастья и с этою целью отправился вечером в клуб.
В клубе преимущественно собирались консерваторы и лишь те немногие из "скворцов", которым уж решительно некуда было деваться. "Маркизы" собирались в так называемой "уборной", беседовали о "грасах", рассказывали скоромные анекдоты и играли в лото. "Крепкоголовые" занимали центр, играли в карты, шевелили усами и прерывали угрюмое молчание для того только, чтобы царапнуть водки. "Дикие" толпились в бильярдной; "скворцы" порхали во всех комнатах понемножку, но всего более в "уборной", ибо не только чувствовали естественное влечение к "маркизам", но даже наверное знали, что сами со временем ими сделаются.
Козелков вошел в уборную. "Скворцы", будучи вне надзора "стригунов", так со всех сторон и облепили его ("однако ж я любим!" - с чувством подумал Митенька). "Маркизы" толковали о какой-то Марье Петровне, о каком-то родимом пятнышке, толковали, вздыхали и хихикали.
- А! вашество! - приветствовал его граф. - А я сейчас рассказывал a ces messieurs про нашу бывшую предводительшу! Представьте себе...
Козелков сочувственно хихикнул в ответ. Маркизы и скворцы облизнулись.
- Le bon vieux temps! <Доброе старое время!> - вздохнул граф, - тогда, вашество, старших уважали! - внезапно прибавил он, многозначительно и строго посмотрев на "скворцов" и даже на самого Дмитрия Павлыча.