Второе поразившее его обстоятельство было такого рода. Шел по базару полицейский унтер-офицер (даже не квартальный), - и все перед ним расступались, снимали шапки. Вскоре, вслед за унтер-офицером, прошел по тому же базару так называемый ябедник с томом законов под мышкой - и никто перед ним даже пальцем не пошевелил. Стало быть, и в законе нет того особливого вещества, которое заставляет держать руки по швам, ибо если б это вещество было, то оно, конечно, дало бы почувствовать себя и под мышкой у ябедника.
Стало быть, вещество заключено собственно в мундире; взятые же независимо от мундира, и он, помпадур, и закон - равны.
Заключение это вскоре было самым блистательным образом подтверждено и другими исследованиями.
Как ни старательно он прислушивался к говору толпы, но слова:
"помпадур", "закон" - ни разу не долетели до его слуха. Либо эти люди были счастливы сами по себе, либо они просто дикие, не имеющие даже элементарных понятий о том, что во всем образованном мире известно под именем общественного благоустройства и благочиния. Долго он не решался заговорить с кем-нибудь, но, наконец, заметил довольно благообразного старика, стоявшего у воза с кожами, и подошел к нему.
- Вот что, почтеннейший, - начал он, - человек я приезжий, и нужно мне до вашего градоначальника дойти. Каков он у вас?
- Это какой же начальник?
- Да вон тот... главный... что на пожарном дворе живет.
- А кто его знает! надобности нам в нем не видится.
Помпадура даже передернуло при этом ответе.
- Как же это, почтеннейший! до градоначальника - да надобности нет? А ну, ежели, например... что бы, например...
Он стал отыскивать подходящий пример, но как ни усиливался, мог отыскать только следующий:
- А ну, например, ежели в часть попадешь?
- До сих пор бог миловал. А ежели когда попадем, тогда и узнаем.
- Но, может быть, слухи какие-нибудь ходят... ведь это градоначальник, почтеннейший! говорят же о нем что-нибудь.
- И слухов не знаем. Потому, ничего нам этого не надобно.
- Гм... Стало быть, так и живете? и ничего не опасаетесь?
- Опасаться как не опасаться; завсегда опасаемся, потому что все до поры до времени.
- Может, закона боишься?
- Говорю тебе: до поры до времени. Выедешь, это, из дому хоть бы на базар, а воротишься ли домой - вперед сказать не можешь. Вот тебе и сказ.
Может быть, закон тебе пропишут, али бы что...
- Странно это. Если ты ведешь себя хорошо, если ты ничего не делаешь... я надеюсь, что господин градоначальник настолько справедлив...
- Ты и надейся, а мы надежды не имеем. Никаких мы ни градоначальников, ни законов твоих не знаем, а знаем, что у каждого человека своя планида. И ежели, примерно, сидеть тебе, милый человек, сегодня в части, так ты хоть за сто верст от нее убеги, все к ней же воротишься!
Таково было содержание первого разговора. Покончив с кожевенником, помпадур устремился к старичку-мещанину, стоявшему у палатки, увешанной лубочными картинками. Старик был обрит и одет в немецкое платье и сквозь круглые очки читал одну из книг московского изделия, которыми тоже, по-видимому, производил торг.
- Почтеннейший! - обратился он к мещанину, - я человек приезжий и имею надобность до вашего градоначальника. Каков он?
- А как вам, сударь, сказать. Нужды мы до сих пор в господине градоначальнике не видели.
- Однако ж?
- Так точно-с. От съезжей покуда бог миловал, а о прочем о чем же нам с господином градоначальником разговор иметь?
- Стало быть, так живете, что и опасаться вам нечего?
- Ну, тоже не без опаски живем. И в Писании сказано: блюдите да опасно ходите (83). По нашему званию каждую минуту опасаться должно.
- Чего же вы боитесь? О градоначальнике, как вы сами сейчас сказали, даже понятия не имеете - закон, что ли, вам страшен?
- И о законе доложу вам, сударь: закон для вельмож да для дворян действие имеет, а простой народ ему не подвержен!
- Не понимаю.
- Да и не легко понять-с, а только действительно оно так точно. Потому, народ - он больше натуральными правами руководствуется. Поверите ли, сударь, даже податей понять не может!
- Однако чего же нибудь да боитесь вы?
- Планиды-с. Все до поры до времени. У всякого своя планида, все равно как камень с неба. Выйдешь утром из дому, а воротишься ли - не знаешь. В темном страхе - так и проводишь всю жизнь.
- Но я надеюсь, что господин градоначальник настолько справедлив, что ежели вы ничего не сделали...
В это время к беседующим подошел сельский священник и дружески поздоровался с продавцом картин.
- Вот, отец Трофим, господин приезжий сведение о господине градоначальнике получить желают.
- Надобность имеете? - вопросил отец Трофим.
- Да-с, надобность.
- Личного знакомства с господином градоначальником не имею, да и надобности до сих пор, признаться, не виделось, но, по слухам, рекомендовать могу. К храму божьему прилежен и мзду приемлет без затруднения... Только вот с законом, по-видимому, в ссоре находится.
- А они вот и насчет законов тоже разговорились, - вставил свое слово продавец картин, - спрашивают, боится ли простой народ закона?
- Закон, я вам доложу, наверху начертан. Все равно, как планета...
Но он уже не слушал дальше. Завидев пошатывающегося вдали, с гармонией в руках, мастерового, он правильно заключил, что это человек несомненно сиживал на съезжей, а следовательно, во всяком случае имеет понятие о степени и пределах власти градоначальника.
- Эй, почтенный, слышь!
Но не успел он формулировать свой вопрос, как мастеровой сразу огорошил его восклицанием:
- Вашему благородию, господину пррахвостову!
Он шарахнулся, как обожженный, и скрылся в толпу. Там, чтобы не быть узнанным, подсел он на скамеечку к торговке, продававшей сусло и гречневики.
- А позвольте, голубушка, узнать, - сказал он, - каков таков здешний градоначальник?
Но торговка даже не взглянула на него, а просто сказала краткое, но сильное слово:
- А что? видно, давно ты на съезжей не сиживал?
Он был удовлетворен и уже хотел возвратиться восвояси, но по дороге завидел юродивую Устюшу и не вытерпел, чтобы не подойти к ней.
- Устюша! скажи ты мне, сделай милость...
Но блаженная, не дав ему кончить, не своим голосом закричала:
- Воняет! воняет!
В дальнейших исследованиях, очевидно, не предстояло никакой надобности.
Результат перешел за пределы его ожиданий. Ни помпадуры, ни закон - ничто не настигает полудикую массу. Ее настигает только "планида" - и дорого бы он дал в эту минуту, чтобы иметь эту "планиду" в своих руках.
Что такое "закон", что такое "помпадур" в глазах толпы? - это не что иное, как страдательные агенты "планиды", и притом не всей "планиды", а только той ее части, которая осуществляет собой карательный элемент. Они не могут ни оплодотворить земли, ни послать дождь или ведро, ни предотвратить наводнение - одним словом, не могут принять творческого участия во всем том круге явлений, среди которых движется толпа и влияние которых она исключительно на себе ощущает. Они могут воспрепятствовать, возбранить, покарать; но творчество никогда им принадлежать не будет, а будет принадлежать "планиде". Даже самая кара их имеет свойство далеко не "планидное", ибо, настигая одних, она не замечает, что тут же рядом стоят десятки и сотни других, которых тоже не мешает подобрать и посадить на съезжую. А потому толпа даже и в каре видит не кару, а несчастие.
В хаотическом виде все эти мысли мелькали в голове помпадура. Одну минуту ему даже померещилось, что он как будто совсем лишний человек, вроде пятого колеса в колеснице; но в следующее затем мгновение эта мысль представилась ему до того обидною и дикою, что он даже весь покраснел от негодования. А так как он вообще не мог порядком разобраться с своими мыслями, то выходили какие-то душевные сумерки, в которых свет хотя и борется с тьмою, но в конце концов тьма все-таки должна остаться победительницею.
Впрочем, во всем этом была и утешительная для его самолюбия сторона, та именно, что ни помпадуру, ни закону никаких преимуществ друг перед другом не отдавалось. Эту сторону он понял сразу и ухватился за нее с жадностью.
Конечно, исследование раскрыло ему не одно это, а гораздо больше: оно доказало, что он не что иное, как микроскопический агент великой силы, называемой "планидою", и что, затем, самая полезность его существования вовсе не так несомненна, как это казалось ему самому. Но он поспешил скомкать этот главный результат и проглотить заключавшуюся в нем обиду, сделав вид, что не замечает ее. Зато тем с большим жаром он привязался к другому, частному результату, гласившему об упразднении привилегий и преимуществ, приписываемых закону. Он даже шел дальше этого результата; он провидел перспективы и надеялся оттягать частичку в свою пользу.