Горожанин в замешательстве. Он явно не готов к такому визуальному экстриму, не затем он спешил в родную булошную, чтобы лицезреть провинциальное прет-а-порте. И губы его непроизвольно складываются в презрительное «фэ».
«Злые какие-то они, негостеприимные, — думает иммигрант, наблюдая вытянувшееся лицо горожанина. — Вроде всё у них есть — и прописка, и работа, и гражданство. А все равно злые!»
«Вот ведь страсти господни, — недоумевает горожанин, пристраиваясь в конец очереди, — и чего им дома не сидится? Едут и едут, едут и едут. Сколько можно?»
Так и расходятся, оставаясь каждый при своем.
— Таня, кто такая тетя Нина из Тбилиси, ты не знаешь?
— Не знаю.
— И я не знаю.
Слух о том, что старшая дочка зубного доктора переехала в Москву, устроилась в банк и работает аж в «Интуристе», с космической скоростью облетел родной городок. И в одночасье Понаехавшая стала звездой местечкового, «раенного» масштаба. Скоро в гостиницу зачастили редкие угнездившиеся в Москве земляки — поглазеть на свою «знаменитую» землячку, а заодно поговорить за жизнь.
Гости с гор не оставляли равнодушными никого — ни охрану, ни работников обменника, ни иностранных туристов. Потому что если для Понаехавшей две огромные волосатые ноздри под кепкой — это дядя Размик, отец одноклассника Гарика, то для неискушенных северных жителей это троглодит и «боже ж ты мой, что это было?!». Опять же, если на фоне извилистой горной дороги сухонький мужчина в кургузом пинжачке поверх вязаной жилетки и в брюках, заправленных в шерстяные носки, смотрелся вполне органично, то в фойе гостиницы «Интурист» он вызывал самые противоречивые чувства. От стремления спровадить незамедлительно восвояси до желания подойти поближе и рассмотреть чуть ли не в лупу.
Понаехавшая бесконечно переживала за своих земляков. Вести себя как столичные штучки они категорически не умели: разговаривали только криком, активно жестикулировали, стояли руки в боки и отчаянно страдали от того количества одежды, которую приходилось носить в русские морозы.
— Барев, джана! — раскатисто демонстрировал свою незамутненную радость от встречи с Понаехавшей земляк в ветхой тужурке, расклешенных брюках и повязанной изящным бантиком под подбородком ушанке (главное, чтобы уши не мерзли!).
— Барев дзес! — вскидывалась Понаехавшая и, увлекая за собой сияющего гостя, укрывалась в самом дальнем уголке «Интуриста» — подальше от любопытных глаз.
— Ты меня помнишь, да, дочка? Я дядя Сето, двоюродный брат тети Вали, которая жена дяди Гургена, который в 73-м году чинил «москвич» твоего деда!
Понаехавшая могла поклясться чем угодно, что дядю Сето она видит впервые в жизни.
— Ну, ты тогда еще маленькая была, помню, сидела на горшке, все никак покакать не могла. Глаза вылупила и смотришь напряженно, как совенок, — голос дяди Сето, руша преграды, проникал во все щели и закоулки гостиницы, камня на камне не оставляя от репутации Понаехавшей.
— А упрямая была! — гудел колоколом дядя Сето. — Мать тебя кормит, а ты наберешь в рот пюре, прибегаешь на веранду и давай во двор плеваться. А потом как ни в чем не бывало возвращаешься на кухню — за новой порцией.
Обменник каждый раз вздрагивал, завидев в окошке очередную усато-носатую, расплывшуюся в счастливой улыбке деревенскую физиономию. О. Ф. ласково называла визитеров Понаехавшей «чибермесами» и вызывалась разговаривать с ними светские разговоры.
— Вас как зовут? — учтиво ходила она вокруг древнего вислоухого деда в военном кителе и фуражке времен последней русско-турецкой войны.
— Варлаам Аршавирович, — галантно представлялся дед. — Я тут для нашей девочки бастурмы принес и лаваша с домашним сыром.
— Не откажемся от гостинцев, — отвешивала реверансы О. Ф. — Какими судьбами в Москву? Проездом или, хмхм, навсегда?
— Проездом, — улыбался дед, поправляя на затылке резинку, которой заботливо перетянул очки. — В Голландию уезжаю, на ПМЖ. К детям.