Гостиница никакого отношения к ночной Тверской не имела — она жила своей жизнью, в летнем саду колобродили счастливо напившиеся финские туристы, вились окрест полупьяные ночные жрицы. Из казино периодически прибегали мелкие клиенты, крупные до обменника не снисходили, за крупных отдувалась личная охрана (девочки, поменяйте пять тысяч долларов, да какой там паспорт, оформите на дядю Ваню из Тамбова, ладно, вот вам мое удостоверение, это всё, что есть, только оформляйте быстро, а то шеф не в духе, проигрывает по третьему кругу).
Вокруг обменника, передвигаясь коротким гусиным шагом и таща за собой гудящий пылесос за резиновый хобот, убиралась тетя Майя — самая старая и от этого особенно авторитетная уборщица гостиницы. После уборки она обязательно заходила к девочкам в обменник — попить чаю. Рассказывала удивительные истории о прошлом «Интуриста». Например, поведала страшным шепотом причину хромоты сутенерши Веры.
— Она ведь раньше сама проституткой была! Работала где-то в тайном притоне. Туда наряд милиции нагрянул, а она выпрыгнула в окно. Со второго этажа. Вот и сломала себе ногу. Но ремесло свое позорное все равно не бросила. И на хромых, видать, есть спрос. А теперь она у них начальница. Вон, сколько золота на себе таскает. На «Ауди» ездит. Богатая! Я слышала, — переходила на азбуку Морзе тетя Майя, — что и на таких, как я, есть спрос. Чтобы без груди и в возрасте! Тьфу!
— Ну чего сразу тьфу? — возмущались девочки.
— Конечно, тьфу. Кому оно надо — весь перед изрезан, самой страшно глядеть.
Мужа-предателя она все равно любила.
— Хорошо жили, душа в душу. А вот детей не случилось. Кровью не совпадали, резусами. Восемь выкидышей я пережила, во-семь! Но он меня любил, прощал.
— Что прощал?
— Как что? Резус мой прощал. У него плюс, а у меня минус. Не совпадали.
— Благородный какой.
— Благородный, ага, — не замечала иронии тетя Майя, — а вот рака мне уже не смог простить. Через месяц ушел. Да и кто такое станет прощать?
С тетей Майей никто не спорил. Даже О. Ф. Потому что это было совершенно бессмысленным занятием.
Ибо когда женщина по-настоящему любит — это навсегда.
Однажды у О. Ф. был сын Павлик. Ну, то есть сын Павлик у нее был всегда, по крайней мере — с июня 1979 года точно, но однажды он влюбился. И девушка ответила ему взаимностью. Перпостельно. То есть лишила его девственности. Метко и навсегда.
Что Павлик уже не девственник, кассирши поняли сразу, как только О. Ф. ворвалась в обменник. Любая прошедшая через горнило этого испытания мать легко вычисляется по дрогнувшему овалу лица и порушенной мелкой моторике.
Обменник заколотился и внутренне сжался — О. Ф. в расстройстве была страшнее отвергнутого африканского носорога.
— Когда-нибудь оно должно было случиться, — примирительно мявкнула Понаехавшая.
— Какая-то шалава! Из Твери!!! — взревела О. Ф.
— Ну зачем сразу шалава? — замахала руками Добытчица Наташа. — И вообще, радоваться надо, сын мужиком стал!
О. Ф. послала подчиненных на три буквы и, немилосердно хлопнув дверью, ушла в начальственный офис — скандалить за меблировку обменника. Так что благодаря Павликову боевому крещению у девочек случились новые настольные лампы и стулья с обитыми скрипучим дерматином сиденьями. В летнюю жару эти сиденья намертво прилипали к попе и отдирались с громким чавканьем. Поэтому, если в окошке случались какие-нибудь жаждущие обмена интуристы, девочки старались со стульев не вскакивать. Иди потом доказывай выкатившему квадратные глаза интуристу, что это не ты!
Какое-то время, недели три, а может четыре, в О. Ф. боролись два противоречивых, но замечательно дополняющих друг друга чувства — гордость за сына и желание придушить эту наглую Олесю с потрохами.
Олеся демонстрировала чудеса дипломатии — на глаза О. Ф. старалась не попадаться, а если и попадалась, то тут же принималась шуршать по дому — мыла полы, гладила белье, пекла пироги со всевозможными начинками.
О. Ф. пироги милостиво ела, но вела себя как попавший в осаду диверсант — боевой оскал, желваки, крапчатая мимикрия.
— Не нравится она мне, — плевалась она ядом, — что-то в ней не так.
— Ну чем она тебе не нравится? — удивлялись кассирши. — Красивая девочка, сына твоего любит, еще и домовитая, вон, пироги какие печет!