Машина останавливается в дачном кооперативе с огромными, заснеженными участками.
Вокруг ни души. Уже совсем стемнело, и ели тихо замерли, будто гигантские штангисты,
удерживая снежные лепешки небывалого веса. Ты просыпаешься и видишь, как Адель с
зажженным фонариком, открывает калитку. Вот она исчезла в ее проеме и возвращается
через несколько минут, закрывая меховым воротником шею.
- Пойдемте, - говорит она и берет из машины какие-то ценные вещи. – Я думала к дому
через снег не проберешься, но все в порядке, и я уже включила АГВ.
Крайслер заперт и поставлен на сигнализацию. Ты следуешь за молчаливой Адель по
неровно проколотой дорожке ее следов и, наконец, попадаешь в старый деревянный дом,
еще очень холодный. Девушка сразу усаживает тебя перед камином, сама растапливает огонь
из загодя нарубленных щепок и уходит в кухню готовить горячий шоколад.
«Что ей здесь понадобилось?» – думаешь ты раздраженно, растираешь окоченевшие
руки у весело трескающего костра.
- Согрелись? – Адель вернулась с большой шляпной коробкой. – А я все нашла. Как
удачно все складывается. Она стояла на самом видном месте, а мне-то казалось, что коробка
в сараях, и так не хотелось в них лезть. Холодно все-таки.
Оперная певица бросает в камин поленья и продолжает бездумно тараторить милые
глупости, совсем так же, как в вашу первую непредвиденную встречу. Она говорит о
красивом старье дачных закромов, об аромате шоколада в ледяном доме, о 20-х годах, когда
он был построен, о нежелание что-либо здесь менять, о детских играх, о летней луне, о том,
как ее отец шутки ради пытался однажды ночью пристрелить из ружья зашедшегося в
любовных трелях соловья. А ты тем временем молчишь и все никак не можешь понять – в
такую даль и собачий мороз вы тащились всего лишь ради какой-то шляпки?! Но Адель, по-
видимому, не считает нужным оправдываться, она поставила шляпную коробку на стол и
вновь исчезает, чтобы на этот раз вернуться с готовым питьем.
- Я добавила в шоколад немного коньяка, - объясняет девушка, усаживаясь в соседнее
кресло и вытягивая ножки к раскаленному камину. Пьет ароматную смесь.
- Ой, вспомнила!
Убегает куда-то, возвращается с толстыми пледами, укутывает тебя, довольная садится в
кресло и драпируется сама. Дом тут же заглотнула сельская тишина, прерываемая лишь
уютным огненным потрескиванием и иногда – громкими выстрелами отлетающих искр.
Адель задумалась и молчит. Ты тоже.
- Откровенность за откровенность, хорошо? - спрашивает она наконец.
- Что? – переспрашиваешь ты.
- Признание за признание. Начну я, - Адель ставит чашку на маленький столик и, не глядя
в твою сторону, бесстрастно рассказывает, - Состояние Никиты мне знакомо. Когда ты
повинен в чьей-то смерти, но при этом не являешься убийцей. Конечно, хочется пойти в
милицию и заявить на себя, – прекрасно его понимаю. Позавчера вечером я зашла в гости к
130
моему свекру Степану Михайловичу, он еще был жив… Я приготовила ужин, после хотела
помочь ему лечь в кровать, но мы разговорились и долго не могли остановиться. Столько
всего произошло за последние дни. Смерть Сысоя, кто-то снял все деньги с его счета,
Филипп вернулся в город, Никита без объяснений приехал, хотя должен был читать лекции в
Петербурге. Как будто все наше прошлое всколыхнулось. Я так и сказала Степану
Михайловичу – ошибка, допущенная, не предотвращенная в прошлом не могла остаться без
продолжения. Он пытался меня переубедить, заверял, что прошлое в прошлом, не нужно
есть себя. И тут я взорвалась. Почему именно я ем себя? А почему он так спокоен, почему
все эти годы он не пытался что-нибудь предпринять, хотя происходящее во многом на его
совести? Я сказала… нет, я кричала, что отцы города Вышнего: наш с Никитой папа, отец
Филиппа, сам Степан Михайлович – многое должны не только нам, но всей стране. Как они
это допустили? Неужели не ясно, что речь идет о безумно опасных вещах, о страшном
предательстве, и ведь предана была не только дружба, – это риск государственных
масштабов. А мы? Как он может спать спокойно, когда оба его сына убиты, когда Никита в
любую секунду может погибнуть, когда Филипп оказался морально изуродован? Все это на
ответственности отцов города, и история до сих пор продолжается, механизм уничтожения
запущен – кто, кто его остановит? Конечно, я понимала, что этими словами мучаю Степана