похищенные книги, - ворковала пенсионерка, окруженная толстыми кухарками в белых
передниках и накрахмаленных шляпках. – По образованию я библиограф и со всей
компетентностью, милые мои, заверяю, что никакой коллекционной ценности они не
представляют. У меня у самой дома имеются аналогичные собрания сочинений – очень
хорошие издания великолепных авторов, но не более.
То, что у вандалов не было явной корыстной цели, придало событиям какой-то особенно
мрачный налет. Если бы нашкодили простые охотники за антиквариатом, это бы никого не
удивило, но в действиях неизвестных грабителей как будто отсутствовала логика, отчего вся
история получила довольно циничное звучание. В городе Вышнем творилось что-то
70
недоброе. Безусловно пожары, убийство издателя, какая-то фантастическая находка на
территории военной базы (официального сообщения о ней ждали с часу на час) – все эти
загадочные происшествия и новости встряхнули, заметно омолодили Вышний, но его жители
сошлись на том, что цена за скандальную славу оказалась чересчур высока. Никто не
догадывался, чем все это может обернуться. Беспокойно.
Одолев большую часть Пушкинского переулка, Зоя Григорьевна свернула в Глиняный
переулок, где и располагался ее магазин. Сделав еще несколько шагов, женщина поравнялась
с припаркованной у витрины белой «Ладой» шестой модели. Это была ее машина. Подарок
сына – ныне именитого врача. Зоя Григорьевна прикоснулась к холодному капоту
автомобиля маленькой ручкой в варежке и расплакалась.
Она плакала тихо, без всхлипов и причитаний, одна-одинешенька в безлюдном переулке
и за пять минут до конца обеденного перерыва. Зоя Григорьевна встала спиной к улице,
чтобы случайные прохожие не заметил ее страданий и не приняли за сумасшедшую, увидав,
как она нежно гладит капот машины, как просительно улыбается сквозь неожиданно
хлынувшие слезы.
- Ничего, ничего, - шептала женщина, так, чтобы никто не услышал. – Это сейчас
пройдет. Ты не обижайся на меня, старую, я просто очень впечатлительная стала. Сыночек,
ты об этом никогда не узнаешь. Я не посмею тебя расстраивать. Правда, мы ему никогда не
расскажем? – обратилась Зоя Григорьевна к бездушной, бессловесной машине.
- Ты у меня хороший, - она похлопала автомобиль по капоту, как старого верного пса. –
Ты друг мой и тебя мне подарил Сереженька на юбилей. Ты помнишь? Я тогда очень
радовалась, но ты только не обижайся – я радовалась вовсе не тебе, а тому, что мой сын не
забывает меня, любит и балует. Я ведь его так люблю. А эти слезы, ты не обращай на них
внимания – это просто накопилось. Я очень впечатлительная стала, вот увидела тебя,
вспомнила про Сережу и заревела, как девочка.
Зоя Григорьевна тихо рассмеялась, сняла варежку и оттерла слезы с лица.
- Ну, совсем распустилась. Я очень капризна, да? – снова обратилась она к своей машине.
– Вроде бы не на что жаловаться, все живы-здоровы, мой сыночек занимается любимым
делом. Чего же я все тоскую, а?
«Лада» ничего не сказала, потупив фары, но женщина сама знала ответ на этот вопрос и
то успокаивала им свое сердце, то бередила. Это мать тосковала по сыну – вот и все. Зоя
Григорьевна нежно любила своего единственного ребенка, и она всю жизнь вела себя так,
чтобы не навязываться ему, не мешать. При этом Сергей знал, что на нее всегда можно
положиться и что мать обязательно придет на помощь по первому же зову. Бывали и случаи,
когда она не спешила помогать, таким образом подталкивая сына к самостоятельному
решению, помогая ему стать настоящим мужчиной, и он впоследствии не раз благодарил ее
за мудрость. Но совсем недавно Зоя Григорьевна поняла, что ее помощь больше никогда не
потребуется. Это мать осознала, что ее сын больше не ребенок.
В последнее время она очень часто плакала, тоскуя и одновременно кляня себя за эгоизм.
Зоя Григорьевна желала благословить сына на дальнее, взрослое плавание, но не находила в
себе сил побороть глодавшее ее изнутри одиночество.
- Какая же я глупая! Ведь жаловаться не на что. Мой сын любит меня, бережет, он
уделяет мне достаточно внимания. Но пора бы принять, что он самостоятельный, занятой
человек – у него своя жизнь, Сережа помогает людям, а я не имею ни малейшего права его
тревожить. Знаешь, мое верное ландо, - Зоя Григорьевна продолжала нежно гладить машину,