Наталья Николаевна (она худощава, изящна, и в облике ее не чувствуется старости; лицо и сейчас, когда ей под восемьдесят, кажется точеным, улыбается не часто, почти не жестикулирует).
В юности, помню, роман Чернышевского «Что делать?» поразил меня тем, что ситуации, казалось бы, неразрешимые в личной жизни героев, разрешаются на высочайшем уровне человечности. Герои поднимаются над ревностью, завистью, чувством собственничества, желанием оплатить обидой за обиду. А ведь романист ничего не выдумал: люди его поколения, «шестидесятники», отличались всем этим в самой жизни. Они внесли в человеческие отношения то духовное благородство, которое восприняли последующие поколения. И это никуда не ушло. Это осталось с нами навсегда и живет сегодня. Вокруг нас россыпи человечности, которые мы часто по равнодушию не замечаем.
Я не люблю, когда добротой называют обыкновенную порядочность. О доброте говорят часто, о порядочности редко. А это и точней, и скромней. Я лишь недавно подумала, что «порядочность» этимологически образована от «порядка». Порядочность — это порядок во всем, и в первую очередь в отношениях с людьми… По-настоящему добра не я, а Оля. Она добра, потому что безрассудна. Доброта немыслима без капли безрассудства. А во мне безрассудства не было и нет. Моими действиями руководит не сердце, а ум. Я хотела, чтобы вокруг меня людям было хорошо, потому что тогда хорошо и мне. Разве легко жить, когда воздух вокруг тебя насыщен несчастиями? Иногда я кажусь себе даже человеком чересчур холодным. Те, кто живет не сердцем, а одним лишь умом, редко одерживают в жизни победу, особенно женщины. Хотя, возможно, до последней минуты неизвестно, победили мы или потерпели поражение. Я не обольщаюсь в отношении себя, но… в моей жизни — Ольга, Петя и мой сын. И иногда мне кажется, что я избежала поражения.
«Это было и со мной…»
После опубликования очерка о Наталье Николаевне я получал письма, посланные лишь для того, чтобы засвидетельствовать восхищение ее благородством. Порой это восхищение выражается в словосочетаниях несколько архаических, почти забытых сегодняшним обыденным сознанием: «Поклонитесь земным поклоном», «преклоните колено», «поклонитесь в пояс», «склоните голову». Это перед ней, перед старой женщиной, героиней пашей «сентиментальной» истории. Я долго собирался рассказать об этих письмах и не решался долго. Почему?
По совету одного читателя.
«Было бы пошлостью, — написал он мне, — если бы тотчас же после опубликования этой истории вы начали печатать отклики читателей, которых, безусловно, будет немало. Поймите: есть вещи, услышав которые, хочешь потом молчания, тишины, чтобы самому во всем разобраться, подумать. Если захотите рассказать о реакции читателей, то не торопитесь и будьте осторожны и критичны при отборе точек зрений и мнений».
Я последовал совету этого читателя: не спешил, обдумывал, ждал. Я понял, что совет этот был мудрым: во-первых, потому что письма самые интересные я получил лишь спустя несколько месяцев, во-вторых, потому что чисто эмоциональная реакция при всей ее возвышенности и пленительной архаичности все же явно недостаточна, когда речь идет о живой, исполненной боли и муки человеческой драме. (Некоторые читатели называли ее трагедией, а иные, ироничные — трагикомедией.)
Потом я начал сортировать почту по темам. В первую пачку вошли письма, авторы которых утверждают, что все написанное мной выдумано, абсолютно неправдоподобно, в жизни этого не было и не может быть никогда. Во вторую пачку вошли письма, авторы которых рассказывают о том, что в их жизни нечто подобное было, они наблюдали что-то похожее рядом с собой, а два письма составлены почти наполовину из абзацев, вырезанных из очерка, настолько характеры и положения этой истории совпадают с тем, что пережили читатели.
Но перед тем, как рассказать и о первой, и о второй пачке, — несколько строк из письма одной из героинь очерка — Ольги.
«Я ревела от того, что вдруг ясно и четко осознала, сколько же горя я внесла в жизнь мамы, и теперь после опубликования вашей статьи очень боюсь ее суда. Очень. Я опять и опять задавала себе вопрос: а может быть, поступила я неправильно, нескромно, написав вам то письмо, может быть, то, что было со мной, настолько исключительно, что многие читатели в это даже не поверят. И отвечала самой себе: нет, невозможно вообразить, чтобы я была единственной избранницей, чью жизнь осветило человеческое благородство, великодушие. И если все мы будем молчать об этом, то можно и утратить веру в добро…»