Окончив свою речь, Сарейя поклонился прокуратору и поцеловал перстень на своей руке в знак того, что сказанное им является истинной правдой.
Прокуратор, размышляя о служебных тревогах, тем не менее уловил суть пламенной речи обвинителя. У обвинителя синедриона хорошо отработана бездоказательная система обвинения. Какие словесные штампы! Он точно знает, как и что следует понимать простому иудею, что желает божественный император и что для этого нужно сделать прокуратору. Штампы! Однако как они действуют на толпу, как быстро они ее ориентируют! Недаром подобные штампы использовали еще в Египте тысячи лет назад и, несомненно, будут использовать в будущем. В сущности, они безотказны, так как не требуют умственного напряжения от исполнителя и каких-либо способностей от власть имущих. А в результате только за то, что проповедник кого-то ударил веревкой, – смерть.
Актуарий, наклонившись к прокуратору, тихо проговорил:
– Никаких новых положений обвинения выступающим выдвинуто не было.
– На основании каких установлений обвинитель требует смертной казни: закона или обычая, закрепленного в религиозных документах?
– Такого документа нет, – ответил актуарий.
– Что ж, Озания не понимает вопроса, выдавая одно за другое? Для нас это не одно и то же.
– Да нет, все они понимают. Привыкли действовать под эгидой божьего наказания; исходное положение о божьем наказании позволяет вообще устранить такое понятие, как закон. В данном случае синедрион перепутал нас со своими подданными.
Прокуратор подался всем телом к задержанному и спросил:
– Называл ли ты себя царем иудейским и зачем?
– Я называл себя сыном царя небесного, – ответил галилеянин, показав на небо, – там мое царство, также как и царство всякого верующего в Господа.
– Ну, а что ты скажешь о захвате государственной власти?
– Как я могу захватить власть, – заговорил галилеянин, – имея рядом только двенадцать спутников, с трудом обеспечивающих себе пропитание. Я не имею серьезной опоры в среде верующих. Мои попытки нести истину, любовь к ближнему и сострадание к потерпевшим жизненное крушение находят слабый отклик среди детей небесного Отца моего. Слишком жестки каноны веры: они неспособны родить в душе иудеев теплоту духа и сострадание к ближнему. Цель моих проповедей лежит далеко от трона царей иудейских, а написанное – просто глупость врагов, которые хотят меня погубить.
Понтий Пилат окаменел. За много лет жизни он увидел человека, владеющего светом истины. Прожив долго на Востоке, прокуратор и сам проникся, не замечая этого, верой в понятие истинности бытия и в то, что узревшему такую истину открываются тайны, знание которых делает его хозяином жизни, и неудивительно, что следующий вопрос прокуратора был:
– А что такое истина?
Галилеянин развел руками и стал говорить о созревании истины в душе верующего и что она доступна людям, достигшим высокой степени познания духа.
Прокуратор был разочарован. Чуда не произошло, и он сразу потерял к этому вопросу интерес.
– Каково твое отношение к священнослужителям и к храму, который ты, как следует из документов, собрался разрушить?
Галилеянин встрепенулся, от его обреченности не осталось и следа, глаза загорелись, тело напряглось.
– Да это же паразиты на духовном теле Отца моего. Левиты, спекулируя на его заветах, убеждают верующих, что посредниками меж людьми и богом могут быть только они. Любой иудей, где бы он ни жил, каждый год обязан пожертвовать храму дидрахму, и каждый обязан в течение жизни лично принести жертву в храме хотя бы один раз. Хорошо устроились, живя в неге и не зарабатывая хлеб в поте лица своего! Я же говорю: каждый верующий может обратиться к Отцу небесному нашему сам, и для этого совершенно не нужен храм Иерусалимский. Воистину это ловушка для душ человеческих, связанная с материальными приношениями, жертвенными животными, которых в итоге племя левитов и съедает – в городе продается только кошерное мясо. По своей прежней наивности я верил в силу слова и духовного начала. Сейчас я понимаю: слово не может повлиять на многотысячное племя, сплоченное только личными интересами, да еще если речь идет об отказе от жизненных благ. Один, два человека от них могут отказаться, но все племя левитов – никогда. Но понимание пришло ко мне слишком поздно, после совершения мною серьезных ошибок. Вчера в состоянии невменяемости я стал гнать торгующих из храма и кричал, что они, левиты, устроили из храма божьего торжище, что они всюду ищут выгоду и готовы продать ради этого веру отцов наших, и потому всех их нужно выгнать из храма вон. Мною совершена серьезная ошибка. Она да трагические события предыдущего дня и должны привести меня к гибели. Вот тогда и схватила меня дворцовая стража за нарушение порядка. Сейчас я не удивляюсь фантастическим обвинениям синедриона – они видят во мне непримиримого врага; к таким же выводам могут прийти и другие – пример заразителен.