— А можно мне к ней зайти? Я тихонько побуду, не переживайте.
— Ну хорошо, — разрешила медсестра. — Только постарайтесь ее не будить.
Стас осторожно зашел в палату и невольно замер у порога. Эля, совершенно бледная и изможденная, лежала на кровати и спала. Ее голова была слегка обращена в сторону окна. Стас почувствовал болезненный укол в сердце и с разрываемой от страдания душой подошел к кровати. Он тихо придвинул стул и сел рядом с Элей, взяв аккуратно ее за руку.
— Что же мы все с тобой сделали, — с болью в голосе прошептал Стас и прижал ее руку к своим губам. — Прости меня, милая. Я никогда не хотел причинить тебе боль.
Сейчас Стас всматривался в такое родное и любимое лицо, которое на протяжении стольких лет снилось ему ночами. Он так по ней скучал — как оказалось, не меньше, чем сама Эля скучала по нему. Она изменилась: теперь больше не было той беззаботной девочки, которую он встретил у друга и полюбил, — теперь Эля была взрослой женщиной, сильной, уверенной и в то же время слабой, незащищенной. Она смогла одна поднять и вырастить их дочь. И если судьба сжалится над ними и даст им шанс снова быть вместе, то Стас никогда не оставит Элю — он будет боготворить эту женщину до конца своих дней, он сделает все, что в его силах, чтобы она больше не знала горя и обид.
— Люблю тебя, — прошептал он, снова прижимая Элину руку к своим губам.
Сколько Стас вот так просидел у Элиной кровати, держа ее руку, он не знал — наверное, очень долго, потому как вошедшая медсестра проговорила:
— Вы все еще здесь? Думаю, на сегодня уже хватит посещения. Завтра приходите.
С большой неохотой Стас поднялся и, остановившись у выхода из палаты и еще раз бросив взгляд на спящую Элю, вышел.
***
На следующий день с утра снова пришел доктор. Он, как обычно, делал утренний обход и осматривал пациентов.
— Ну что, Эвелина, — присел он рядышком, — как вы себя чувствуете? Что-нибудь беспокоит?
— Нет, все в порядке. Да и до этого ничего не беспокоила. Скажите, а сколько мне нужно будет еще находиться в больнице?
— Ну, судя по вашим анализам крови, я думаю, что завтра я смогу вас уже и домой выписать, — ответил врач, заглядывая в ее амбулаторную карту.
— А никак нельзя пораньше, то есть сегодня?
— А в чем такая необходимость? — поинтересовался доктор.
— Просто я чувствую себя хорошо и мне кажется, что мне нет смысла занимать место, которое кому-то нужнее. Все равно у меня нет никаких процедур.
— Да в принципе, можно и сегодня вас уже выписать, только тогда я вам пропишу еще некоторые лекарства: попринимаете их некоторое время, чтобы вывести токсины из организма.
— Хорошо. — Эля была рада поскорее покинуть больницу. Здесь ей делалось еще тоскливее. Здесь все напоминало тот ужасный день, когда они с Анютой попали в аварию и когда в другой больнице ей сообщили, что дочери больше нет.
Покинув больницу, Эля, не раздумывая, сразу направилась на работу к отцу — ей не терпелось обо всем его расспросить. Ей хотелось заглянуть в его глаза и спросить, настолько ли его месть стоила того, чтобы разбить жизнь собственной дочери?
Пробежав мимо секретаря в отцовском офисе, Эля решительно зашла в кабинет и остановилась на пороге, плотно прикрыв за собой дверь.
— Эля? — удивился Виктор, увидев дочь, и тут же поднялся со своего места и прошел навстречу. — Боже мой, почему ты не больнице? Как тебя отпустили?
— Я выписалась, — коротко ответила она, — мне нужно с тобой поговорить. И в этот раз я очень прошу тебя мне не врать и ничего не утаивать.
Видимо гнев и боль в голосе дочери так подействовали на Виктора — он остановился, не дойдя до Эли, и вопросительно взглянул на нее.
— О чем ты?
— Пап, как ты мог так поступить со мной? — не удержалась Эля и с ужасом поняла, что не может сдерживать слезы. — Вы… Вы меня очернили в глазах Стаса… Он столько лет жил и думала, что я… Что это я обвинила его в изнасиловании…
Виктор осторожно подошел к дочери, приобнял ее за плечи и повел к дивану.
— Прости меня, доченька, — печально вздохнул он. И замолчал. А когда снова продолжил, в его голосе было не меньше боли, чем сейчас испытывала сама Эля. — Ведь я сначала и не знал всей правды. Все выяснилось слишком поздно…
— Я тебя не понимаю, — у Эли начиналась самая настоящая истерика, — ты можешь объяснить мне все? Почему я должна все узнавать самая последняя в виде обвинений?
Виктор тяжко вздохнул и, нервно сжав руки в кулаки, начал: