— Это бьется сердечко малыша, — пояснил он.
Это был тот самый момент, когда я все для себя решила. Что бы ни случилось, что бы ни решили мои родители — я обязательно сохраню ребенка. Ведь это же его — Стаса — ребенок, зачатый от любви (я все же хотела верить в это). Я просто не имею право убить этого малыша, ведь вот же он — малюсенький, размером с горошинку, но ведь уже живой. А биение его сердечка теперь ощущалось и во мне внутри. Ведь это МОЙ… Нет НАШ малыш… Как я буду смотреть в глаза его отцу, зная, что убила плод нашей любви…
— Размер плода соответствует сроку тринадцать недель… — тем временем продолжал доктор.
Тринадцать недель? Это почти три месяца. Господи, как же я раньше ничего не замечала? Если бы я знала раньше, то может все было бы по-другому… Если бы сказала Стасу раньше, уехал бы он в Германию? К сожалению, ответ на этот вопрос я теперь никогда не узнаю.
После процедуры я вышла в коридор, где ждали меня родители. Мать сразу же подскочила к доктору и выпалила:
— Ну что доктор?
Он посмотрел на меня и ответил:
— Ну что, срок уже тринадцать недель. Плод развивается очень хорошо.
— Доктор, а как насчет аборта, — нетерпеливо перебила его мать.
Мы с отцом ошарашено уставились на нее.
— Уже поздно — на таких сроках это очень опасно и запрещено.
— Мы заплатим любые деньги, — продолжала настаивать она.
— Кристина, ты что такое говоришь, — вмешался отец.
— Она не будет рожать от этого ублюдка, — прошипела мать.
— Мама, я не буду делать аборт, — как можно тверже сказала я. — Это мой ребенок.
Отец извинился перед доктором и вывел нас на улицу.
— Домой, там обо всем и поговорим.
Дома меня заставили сидеть в своей комнате. Я слышала, как ругались за стенкой родители.
— Витя, она должна сделать аборт, — кричала мать. — Я не потерплю, чтобы у нас было что-то общее с этой семейкой.
А вот это что-то новое. Оказывается они знают семью Стаса.
— Ты хоть понимаешь, на что ты толкаешь свою дочь? — гневно кричал отец. — Ты что, хочешь, чтобы с ней что-то случилось? А если она потом вообще детей не сможет иметь?
— От этого ребенка нужно избавиться. Я не стану воспитывать этого ублюдка.
Боже мой, мама, сколько же в тебе яда. Ты никогда не питала материнских чувств ни ко мне, ни к Ромке. Но вот сейчас ты превзошла саму себя.
— Эля не будет делать аборт. Я сказал и точка. Будет рожать.
— Хорошо. Пусть рожает. Мы тогда найдем ему детский дом или что-то в этом роде…
Дальнейшее я слушать уже не могла. Мне казалось, что воздух закончился и мне больше нечем дышать. И снова на глаза навернулись слезы. Нет, малыш — я неосознанным движением положила руку на живот — мама тебя в обиду не даст. Ты будешь жить, это я тебе обещаю.
Пока родители бурно обсуждали мою дальнейшую судьбу, я закинула в небольшую сумку самые необходимые на первое время вещи, паспорт, свои деньги, и, осторожно озираясь по сторонам, направилась к выходу. Я бесшумно выскользнула из квартиры и бросилась бегом на улицу.
***
Дверь долго не открывалась и я, потеряв уже всякую надежду, хотела было повернуть обратно. Но тут, наконец, раздался звук отпираемого замка. В дверях показалась бабушка.
— Ох, Евочка, что случилось? — по моему лицу можно было читать все мои чувства.
Я разрыдалась и бросилась ей на шею.
Я сидела на небольшой кухне, передо мной на столе были разложены пироги, варенье, конфеты — сколько себя помню, у бабушки всегда было много вкусностей к чаю. Я уже не рыдала истерично, поэтому могла более менее связно все ей объяснить.
— Да уж, — вздохнула бабушка. Я, конечно, сейчас представляла, какого она обо мне мнения, но разве что-то можно исправить? Да и не хотела я ничего править. — А знаешь, что я тебе скажу, Кристина-то сама не лучше была: она за Витю замуж выйти смогла только потому, что тобою беременна была. Уж не знаю, как она его окрутить смогла… Он же ж тогда на нее и внимания-то толком не обращал. А как про ребенка узнал, сразу сказал, что не позволит ей аборт сделать. Конечно, он понимал, что она станет манипулировать им своей беременностью, но все-таки ответственность за свои поступки надо нести.
Я впервые слышала о том, что родители поженились только из-за неожиданной беременности. Невольно я стала понимать, что мать предстает передо мной совершенно в ином ключе: развеялся образ неуверенной, слабой женщины, вместо нее вырисовывалась расчетливая, изворотливая дама, не побрезгующая ничем, ради достижения своей цели. И стало даже противно от такого лицемерия. Теперь стало понятно, почему же столько лет мы с Ромкой так и не смогли вызвать у нее материнского инстинкта.