Эта ошибка немедленно становится очевидной, когда мы рассмотрим, какую роль собственное убеждение судьи, что конкретное правило юридически действительно, играет при вынесении решения судом [50]. Хотя и здесь, делая такое утверждение, судья подразумевает, но не констатирует общую эффективность системы, он явно не заботится о том, чтобы предсказать свое собственное официальное действие или такие же действия других. Его заявление о том, что правило действительно, является внутренним утверждением, признающим то, что правило удовлетворяет тестам на то, чтобы считаться законом в этом суде, и составляет (его заявление) не пророчество, но часть оснований для его решения. Действительно, говорить, что утверждение о действительности правила есть предсказание, выглядит более правдоподобно, когда такое утверждение делается частным лицом. Ибо в случае конфликта между неофициальными утверждениями о юридической действительности или недействительности и таковыми же утверждениями суда при вынесении решения по делу часто вполне разумно заявить, что первые должны быть взяты назад. Но даже здесь, как мы увидим, когда будем рассматривать в седьмой главе значимость подобных конфликтов между официальными декларациями и ясными требованиями правил, может оказаться догматичным исходить из допущения, что они берутся назад как утверждения, чья ошибочность теперь продемонстрирована, так как они ложно предсказали, что скажет суд. Ибо есть больше причин для того, чтобы отзывать заявления, чем тот факт, что они ложны, а также больше способов оказаться неправым, чем допускает эта концепция.
Правило признания, обеспечивающее критерии, по которым оценивается юридическая действительность других правил системы, является, в важном смысле, который мы попытаемся прояснить, окончательным правилом; и там, где, как это обычно происходит, имеется несколько критериев, ранжированных по порядку их относительного подчинения и первенства, один из них является наивысшим.
Эти идеи окончательности правила признания и верховенства одного из его критериев заслуживают некоторого внимания. Важно отделить их от той теории, которую мы отвергли, теории о том, что в любой правовой системе где-нибудь за формами права должна таиться суверенная законодательная власть, являющаяся юридически неограниченной.
Из двух этих идей, наивысшего критерия и окончательного правила, легче дать определение первому. Можно сказать, что критерий юридической действительности или источника права является наивысшим, если правила, выявляемые путем обращения к этому критерию, по-прежнему остаются правилами системы, даже если они противоречат правилам, выявленным путем обращения к другим критериям. И в то же время правила, выявленные путем обращения к последним, не признаются правилами, если противоречат правилам, выявленным путем обращения к наивысшему критерию. Аналогичное объяснение в сравнительных понятиях может быть дано идеям «высшего» и «подчиненных» критериев, которые мы уже применяли. Ясно, что понятия высшего и наивысшего критериев всего лишь относятся к их относительному положению на шкале и не вносят никакой идеи юридически неограниченной законодательной власти. Но «наивысший» и «неограниченный» легко спутать — по крайней мере в теории права. Одна из причин этого в том, что в простых видах правовой системы идеи окончательного правила признания, высшего критерия и юридически неограниченной легислатуры, как кажется, сливаются. Ибо там, где есть легислатура, не подчиненная никаким конституционным ограничениям и обладающая полномочиями своим постановлением лишить все иные нормы права, исходящие из других источников, статуса закона, частью правила признания в такой системе является то, что постановление этой легислатуры есть высший критерий юридической действительности. Таково, согласно конституционной теории, положение в Соединенном Королевстве. Но даже если, как в Соединенных Штатах, нет такой юридически неограниченной легислатуры, правовые системы вполне могут содержать окончательное правило признания, обеспечивающее набор критериев юридической действительности, один из которых является наивысшим. Так будет там, где законодательная компетенция обычной легислатуры ограничена конституцией, не допускающей возможности внесения поправок или делающей некоторые положения не подлежащими поправкам. Здесь нет юридически неограниченной легислатуры, даже в самом широком понимании этого слова, но в положениях своей конституции система, несомненно, содержит окончательное правило признания и наивысший критерий юридической действительности [51].