Чарльз давно разменял шестой десяток, но в свои пятьдесят два года выглядел молодо и свежо. Подтянутый. Поджарый, стройный. Словно в него вонзили длинную спицу — настолько прямым и несгибаемым он казался. Правда, полностью лысый, до такой степени, что выпали даже брови. У фанатика была весьма прозаичная и неприятная для большинства подданных империи должность.
Экзекутор.
Даже на излёте двадцатого века Российская империя не отказалась от телесных наказаний. Разумеется, нет! Таковые нельзя было назвать чистыми пытками. Отнюдь, мой дорогой читатель. Ведь пытки применялись, чтобы получить информацию. Чтобы поиздеваться. Чтобы унизить и потоптаться. Цель телесных наказаний совершенно иная: перевоспитать. И применялись таковые только по постановлению уполномоченного лица.
Только в присутствии медицинского работника. С соблюдением строжайшего регламента. Отчего же эти варвары, этот марионеточный орган власти — Мировой Совет, сотни раз призывал прекратить подобную практику? Отчего называл её средневековой? Эти варвары всех цветов кожи, что заседали в Совете, ничего не смыслили в перевоспитании.
К слову, в России телесные наказания применялись только и исключительно к людям простого происхождения. Дворяне ничем не рисковали. Отсюда — ещё одна претензия Совета, которую успешно игнорировали. К слову, Екатерина Третья публично никогда не призывала к поркам провинившихся. Но и не запрещала их.
— Наказание должно быть в тягость всем участникам процесса, — заявляла она. — Иначе не может и быть. Наказание — важный и непреложный шаг на пути к исправлению.
Впрочем, не всегда в России всё шло гладко. И заставить полицейских соблюдать законы и уклады тоже не может быть легко. В тридцатые годы никто не шагал в ногу в вопросах порки. Если в Москве использовали тонкие металлические цепочки, то за Уралом вполне могли побивать резиновым молотком. А во Владивостоке пороли замороженной рыбой и крабами.
Но! Екатерина Третья и в этом вопросе навела порядок.
Спустя долгие десятилетия проб и ошибок, споров и драк в Государственной Думе достигли компромисса. Латексные плети. Учёные пришли к выводу, что таковые вызывают максимальную боль и причиняют минимальный вред здоровью. Да, кожные покровы повреждались. Да, особо чувствительные могли погибнуть от болевого шока (не более одной десятой доли процента!). Но что говорил в таком разе Чарльз?
— Не стоило преступать закон. Я — лишь инструмент в руках справедливости. Только орудие в длани Фемиды.
У этого экзекутора никто и никогда не умер. И дело не в лёгкости руки или в нежелании причинить боль. К этому вопросу мы ещё вернёмся. Если бы вы завели разговор с Чарльзом, он прочитал бы целую лекцию о пользе порки. Привёл бы примеры, козырнул бы свежайшей статистикой.
Наказание было регламентировано строжайшим образом. Постановление. Подписи экзекутора и участников. Возражения нарушителя. Не более пяти ударов в сутки (в исключительных случаях — десять). Осмотр медицинским работником, обеззараживание ран.
— Генри Форд позавидовал бы такому конвейеру! — восклицал экзекутор.
Чарльз говорил высокопарно. Он обожал поэзию, любил театр и кинематограф. Впрочем, был и нюанс. Никто не любил Чарльза. Все знали, кем он работает, подозревали в нём любовь к ремеслу. Шутили над его лысой головою. Над странными ужимками. Когда-то давно приход в полицию для Чарльза браком по расчёту. Ему, выходцу из мелких мещан, предоставили комнату (а со временем — квартирку), довольствие, форму и кожаный фартук.
Но со временем он проникся истинной любовью к своей профессии. Настолько искренней, что Чарльза негласно называли самым преданным экзекутором Москвы. Долгое время он не мог признаться самому себе, что любит телесные наказания. Во время первых порок Чарльз испытывал страх, неловкость, а потом — долго плакал ночами.
Спустя несколько недель он уже держал руку твёрдо. Всхлипы и вскрики клиентов уже не отзывались в нём такой бурей чувств. Напротив: он научился отличать искреннюю боль от её имитации. И симулянтов порол сильнее. Мог потребовать от осужденного сдерживать эмоции. А затем начались метаморфозы в его голове.