— Но я ничего плохого не делал, — сказал я затравленно. — Только пару раз вылечил людей. Только и всего.
— А мне казалось, что слухи о магической природе врачебного дела преувеличены! — улыбнулся Иванов. — Этого вполне достаточно, чтобы тебя заключили в казематы. Применяли на тебе пытки… Это отличается от правовой системы, как черепаха от горностая.
— А у вас — нет? — почему-то вырвалось. — Меня вот пороли плетью…
— Не путай, сударь… — надменно сказал Иванов. — Бичевание плетью — это законное телесное наказание. Регламент строго определен и соблюдается неукоснительно. Тебе выписано пять плетей за бродяжничество. И ежели б ты не сбежал от меня в «Республике», то своё постановление я бы отменил. Сам виноват, Семён.
— А как насчёт голода? — продолжал я. — Меня почти двое суток не кормили!
— Это другое, — поспешно бросил Иванов. — Хоть ты мне и глубоко неприятен, Семён, я считаю своим долгом уберечь тебя от Бесстужева. Личные вещи при тебе?
— Да, — кивнул я. — Они так и остались у Дмитрия Вагина. Только часы и несколько рублей.
— Ничего, в лечебнице тебе выдадут всё необходимое, — сказал Фёдор.
Больше он не ответил ни на один вопрос. Не просил его не отвлекать, не кричал и не призывал к спокойствию. Просто игнорировал. Мне даже стало понятно, почему Иванов разрешил находиться в своём кабинете без наручников. С такой реакцией и с таким револьвером ему сам чёрт не брат. Следователь взялся за мудрёный аппарат, похожий на печатную машинку.
Лично я подобного не застал, но видел в паспортном столе в своём городке. Представляете, ещё десять лет назад там печатали на машинке! При том, что компьютеров было — пруд пруди. Пальцы следователя проворно бегали по клавишам. И хотя рычаги били перед собой, бумага не двигалась. Мне стало очень любопытно, и я украдкой посмотрел на машинку.
Там был маленький экран! Следователь пробежался глазами по тексту, нажал на какую-то кнопку — и машина принялась сама отбивать ритм клавишами. Вот это технологии! Прибор напечатал три одинаковых листа бумаги. Один из них Иванов протянул мне:
— Вот, распишись.
Я взял ручку и хотел поставить свою подпись, но мне в глаза бросилось необычное словосочетание… Ментально-нервическое исследование! Что бы это могло быть? И в какую лечебницу меня собирался отправить Иванов?
— Времени нет! — вдруг повысил голос следователь. — Торопись!
Я поставил подпись. Что я мог предпринять? Отказаться от его помощи — это большой риск. Но что ожидало меня дальше? Неизвестность пугала. А внезапное заступничество Иванова — настораживало. Ему какое дело до меня? Тем более, он сам сказал, что у него интуиция и всё такое. Фёдор снова набрал какой-то номер, но на этот раз — динамик не прикрывал. Бросил лишь три слова: «Группа — ко мне».
— Крепись, Семён, — сказал Иванов. — Знаешь, чему меня научила моя работа? Человек, который тебе несимпатичен, может оказаться невиновным. И наоборот: обаятельный, прекрасный человек — преступником. Ежели хочешь докопаться до истины — выбрось эмоции из головы.
— Звучит красиво, — вздохнул я. — Может даже и правильно. Но что-то меня совсем не успокаивает.
— Сдаваться нельзя, — добавил он. — Никогда. Нужно всё время двигаться вперёд.
В дверь постучали. Своим громким голосом следователь разрешил войти. Вновь — два полицейских. Однако же, этих я видел впервые. Сколько их тут, интересно? Что ни день, то новые.
— Разрешите доложить! Ефрейтор Голышев по вашему приказанию прибыл! — отчеканил один из полицейских.
— Вольно, — махнул рукой Фёдор Михайлович. — Спокойный вечер? Выездов пока не было?
— Никак нет, ваше благородие! — произнёс Голышев. — Мы откомандированы к третьей резервной группе.
— Значит, слушай внимательно, Голышев… — сказал следователь. — И запоминай. Вот этот подданный задержан до выяснения обстоятельств. Он спокойный, не буйный, но долг велит мне проявить осторожность. Вот тебе две копии постановления. На одной пусть распишется охранник, а вторую — ему насовсем отдай. Запомнил?
— Так точно, ваше благородие! — вновь отчеканил ефрейтор.
Как он это терпит? Я бы свихнулся, если бы после каждого моего слова мне орали «так точно» и «ваше благородие». Иванов же, видимо, воспринимал эти слова как часть антуража. Что конкретно он приказал полицейским, мне осталось непонятно. Потому что в своей речи следователь использовал такие слова, как «Пётр Второй», «Тройка».