— Многие лета! — пропищал Грязнов.
— Но если решишь с нами бежать, — понизив бас, произнёс Андрей, — я тебе расскажу план. Он гениальный! Даже Граф Монте-Кристо бы плакал от зависти, прочитав мой план.
Лицо и конечности Гавриила вновь начали трястись. Выглядело это жутковато, конечно. Надо бы разузнать, за что они тут? Вдруг буйные? Вдруг агрессивные? Я подошёл к раковине и умылся. После нескольких недель стабильности меня раздражали перемены и неопределённость. Где я оказался, ты подумай!
— А когда нас выпустят? — спросил я. — На построение.
— Дверь открыта, — пискляво сказал Андрей Грязнов. — Иди, хоть сейчас.
Я потянул за ручку, толкнул дверь. Точно, открыто! Коридор был полон людей, одетых, как мы. И все они двигались в одну сторону. Санитаров было хорошо заметно: они носили белые штаны и халаты, а ещё — шапочки. Выглядело это мило. Я потянулся вслед за толпой и оказался на улице. Прохладно. Куртку мне не выдали, и я кутался в рубашку. А вот на многих пациентах верхняя одежда была.
— Стройсь! — прокричал один из санитаров.
Всех пациентов (или узников?) выстроили в линейку на большой асфальтированной площадке. Заиграл гимн. Мне он показался знакомым… Нестройный голос затянул текст: «Боже, царя храни…» У меня действительно появились сомнения в моём ментальном здоровье. Как бы тут не стать психом? Когда музыка смолкла (уже после первого куплета), вперёд вышел лысый мужичок с бородкой. Кажется, такую называют эспаньолка. Это был врач: он носил халат поверх пиджака оливкового цвета.
— Господа Выздоравливающие! — закричал он. — Милостью императрицы превозможем недуг!
Вновь раздался нестройный хор голосов. «Ура… Ура…» Мне хотелось только одного: провалиться сквозь землю.
— Помните! Покуда есть Романовы — есть Россия! Покуда есть Романовы — есть надежда! И мы обязаны пользоваться милостью Вперёд, к лечению!
Пациенты стали расходиться. Я вновь решил плыть по течению и устремился за основной массой людей. Сомнений в психическом нездоровье отдельных узников не возникало. Они совершали резкие движения, хаотически перемещались, могли хватать других за одежду. Издавали неприятный смех. Но основная масса людей ничем не отличалась от обычных людей. Какой-то старик взял меня за руку и спросил красивым голосом:
— Я прошу прощения, сударь… Вы не знаете Лидию? Это моя дочь! Она обещала навестить меня уже давным-давно!
— Нет, — ответил. — Не могли бы…
— Не отпущу, пока неответите, — настаивал старик. — Только честно, сударь. Расскажите-ка всю правду, что с моей Лидой?
Я с трудом вырвал руку. К нам подбежал санитар, и старик виновато улыбнулся:
— Новое лицо, — сказал он. — Я думал, он знает мою дочь. Быть может, ему известна причина её неявки.
— Марк Львович, вы уже всю больницу утомили своей дочкой, — прошипел санитар. — Вы же её сами и зарезали. Как она к вам придёт? Мёртвые не передвигаются своими ногами, Марк Львович!
Я ускорил шаг. Как ни странно, на завтрак никто не спешил. Ну, разве что единицы. Из курса по психиатрии я помнил, что при психических недугах пациенты могут становиться прожорливыми. Они просто забывают о приёмах пищи. Хоть я и был здоров (относительно), аппетит у меня был зверский.
— Руки мыть, — машинально повторял санитар у входа. — С мылом. Тщательно, тщательно. Показываем… Так, ты — проходи. А ты — перемывать. С мылом! Следующий, показывай.
Соблюдение гигиены — это хорошо. Рукомойников было много — несколько десятков. Столовая навевала ассоциации со школой. Столы, каждый из которых был рассчитан на четыре человека, уже накрыли. Оставалось лишь выбрать себе подходящее место. Как я ни старался сесть один, всё равно оказался в чужой компании.
Эти люди, по крайней мере, не производили впечатления совсем уж больных. Завтрак был питательным и здоровым, но невкусным. Омлет, приготовленный на пару. Два ломтя чёрного хлеба. В бумажной упаковке — два кусочка масла. Мои товарищи по дурдому принялись синхронно распаковывать их.
Потом — неловко намазывать на хлеб. И тоже синхронно! Я убрал взгляд и в отдельной миске увидел салат из моркови и яблока. Никаких ножей, никаких вилок. Хочешь есть — кушай ложкой. Ну или руками.
— Приятного аппетита, — зачем-то сказал я, принимаясь за омлет. Ответом мне было молчание.
Не очень-то и хотелось болтать. Едва я умял свой завтрак и перешёл к чаю, ко мне сзади подкрался санитар. Тот самый, что вчера заселил меня в палату. Он наклонился и принялся шептать прямо в ухо.