Я медленно поднялась, разминая онемевшие пальцы и выпрямляя скованную спину. В углу кладовой стоял кувшин с водой и лежала грубая тряпица. Я умыла лицо, смахнула с платья самые заметные пушинки шерсти и попыталась привести в порядок волосы. В отражении воды в кувшине мелькнуло бледное усталое лицо с темными кругами под глазами. Но глаза смотрели уже не потерянно, а сосредоточенно.
На кухне царила оживленная, но уже уставшая атмосфера конца дня. Дым от очага стелился под потолком, пахло тушеной капустой, грибами и свежим хлебом. За столом сидели те же женщины, что и в обед, но теперь среди них была и Хельга. Она сидела во главе стола, неторопливо ела из своей миски и что-то тихо говорила пожилой пряхе, сидевшей рядом.
Когда я появилась в дверях, разговоры на секунду смолкли, но не так, как днем, — с откровенным любопытством и оценкой. Теперь это было мимолетное затишье, после которого беседа плавно потекла дальше. Хельга лишь кивнула мне в сторону свободного места. Не в конце стола, а ближе к середине, рядом с той самой девочкой-служанкой, что звала меня на обед.
Я села. Мне подали миску с той же сытной похлебкой и ломоть темного хлеба. Никто не пялился. Никто не шептался за моей спиной. Я была просто еще одной усталой женщиной в конце долгого рабочего дня. И в этой обыденности была странная, почти необъяснимая победа. Я ела, слушая обрывки разговоров о завтрашней стирке, о капризной козе, о том, что ткач обещал к ярмарке новый станок. Это была простая земная жизнь этого дома. И меня в нее допустили. Пока что на самый краешек.
Хельга закончила есть, отпила из своей кружки и встала. Ее взгляд нашел меня.
— Пойдем, — сказала она просто и вышла из кухни, не оглядываясь.
Я, доев последнюю ложку, последовала за ней. Мы шли не в сторону моей комнаты и не в кладовую. Хельга повела меня по более широкому чистому коридору, миновала большую общую залу, где уже начинали собираться воины и домочадцы, и остановилась у резной дубовой двери. Это были ее покои.
Она отворила дверь и впустила меня внутрь. Комната была невелика, но удивительно уютна и обжита после спартанской простоты остального дома. Здесь пахло сушеными травами, воском и кожей. Горела не факельная головня, а несколько масляных ламп, дававших мягкий теплый свет. В углу стояла широкая кровать, застеленная добротными шкурами. У стены большой сундук с коваными уголками и прялка более тонкой работы, чем те, что я видела в общих помещениях.
И посреди этой комнаты, сидя на низкой табуретке у очага, была Герда. Увидев меня, она буквально вспыхнула от радости. Ее лицо, такое хмурое и смущенное утром в кладовой, теперь сияло облегчением и теплотой.
— Вот и ты! — воскликнула она, вскакивая. — Я так волновалась! Матушка сказала, что ты справилась, но… все равно. Садись же, отдохни. Ты, наверное, еле ноги волочишь.
Ее искренность была такой яркой и неожиданной после долгого дня молчаливого напряжения, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Я неуверенно опустилась на табуретку напротив, подставленную Гердой.
Хельга закрыла дверь, прошла к столу и налила из глиняного кувшина в три деревянные чашки что-то темное. Пахло медом и травами.
— Пей, — сказала она, подавая одну чашку мне. — Согреешься и кости разомнешь.
Я взяла чашку, почувствовав исходящий от нее приятный жар. Сделала маленький глоток. Напиток был сладким, пряным и обжигающе теплым. Он словно растекался по уставшему телу, смягчая боль в мышцах.
Хельга села в свое кресло у очага, взяла свою чашку и внимательно посмотрела на меня. Теперь ее взгляд был иным. Не ледяным, как утром, и не нейтрально-оценивающим, как днем. Он был… внимательным. Пристальным, но без прежней подозрительности.
— Ты работала молча, — начала она не как вопрос, а как констатацию. — Руки болят, спина ноет, а ты не проронила ни звука. Почему?
Я замерла, обнимая чашку ладонями. Потом медленно подняла на нее глаза.
— Потому что жалобы ничего не изменят, — сказала я тихо, но четко. — Они не сделают шерсть мягче, а спину сильнее. Они только… покажут слабость. А слабости здесь, кажется, не место.
Хельга медленно кивнула. В уголках ее губ дрогнуло что-то, что могло бы стать тенью улыбки на другом лице.
— Разумно, — произнесла она. — Герда говорила, что в тебе есть ум. Я видела сегодня только руки. Теперь вижу и голову. Это хорошо.
Герда сияла, словно похвалили ее саму.
— Я же говорила, матушка! Она не какая-нибудь…
— Тише, дочь, — мягко, но твердо остановила ее Хельга.
Потом снова повернулась ко мне.
— Завтра ты пойдешь не в кладовую. Герда покажет тебе прялку. Научит тянуть нить из той шерсти, что ты сегодня расчесала. Это работа тоньше. Требует терпения и чуткости пальцев. Справишься?